— С прошлых святок, да, — отвечал Уардль, — это ясно как день, и очки наши, вероятно, слишком потускнели, если мы не заметили этого прежде.
— Не понимаю, — сказал мистер Пикквик, — совершенно не могу понять.
— Что ж тут удивительного? Все это вещи очень простые, житейские, — возразил пожилой джентльмен. — Если бы, дружище, был ты помоложе, приятель твой, вероятно, давно бы посвятил тебя в тайну. Я тоже ведь ничего не знал про все эти шашни, и потому, месяцев за пять перед этим, я намекнул Эмилии, чтобы она обходилась поблагосклоннее с одним молодым человеком, который думал искать ее руки. Нет никакого сомнения, что она представила это дело своему возлюбленному в самых ярких красках, и они, вероятно, пришли к заключению, что им, как несчастным влюбленным, остается одно из двух: или обвенчаться потихоньку, или умереть от угара. Теперь спрашивается: что тут делать?
— Ты что сделал? — спросил мистер Пикквик.
— Я?
— Ну да. Я хочу спросить: что ты начал делать, когда замужняя дочь рассказала тебе эту историю?
— Разумеется, я вспылил.
— Это очень естественно, — сказал Перкер, показывавший очевидные признаки нетерпения в продолжение этого разговора; — как же вы вспылили, почтеннейший?
— Я пришел, можно сказать, в бешенство и напугал свою мать до такой степени, что она упала в обморок.
— A потом что? — спросил Перкер.