— Здесь, — возразил кондуктор.
— Ни за что! — сказал дядя.
— И то ладно, останьтесь, где сидите, — сказал кондуктор.
— И останусь, — сказал дядя.
— Как угодно, — ответил кондуктор.
Прочие пассажиры вслушивались очень внимательно в этот разговор; видя, что дядя решил не выходить, молодой человек протеснился мимо него, чтобы высадить леди. Подозрительный человек был занят в это время рассматриванием дыры в тулье своей треуголки. Выходя из кареты, молодая леди бросила перчатку в руку моего дяди и тихо, держа так близко от него свои губы, что он почувствовал на своем носу ее жаркое дыхание, прошептала одно только слово: «Спасите!» Джентльмены, дядя в то же мгновение выпрыгнул из дилижанса так стремительно, что экипаж покачнулся на своих дрогах.
— Что, небось передумали? — сказал кондуктор.
Дядя посмотрел на него с минуту пристально, раздумывая, не лучше ли будет вырвать у кондуктора двухстволку, выстрелить прямо в рожу старшего незнакомца, повалить остальную компанию ударами приклада, подхватить молодую леди и исчезнуть с нею, как дым. Но при дальнейшем размышлении он покинул этот план, находя его несколько мелодраматичным, и последовал затаинственными незнакомцами, которые между темъвходили уже в старый разрушенный дом, в нескольких шагах от того места, где остановилсядилижанс. Молодая леди нехотя шла между мужчинами, не спускавшими с нее глаз. Они повернули в коридор, и туда дядя пошел вслед за ними.
Из всех разрушенных и запустелых мест, которые только случалось видеть дяде, это было самое ужасное, самое запустелое. По-видимому, здесь некогда была богатая гостиница, но потолки в ней обвалились местами, лестницы были запущены и частью поломаны. В комнате, в которую вошли незнакомцы и куда за ними последовал и дядя, был громадный камин, с совершенно черной от сажи трубою, но он не освещался приветливым огоньком. Белый пепел сгоревших дровъвсе еще покрывал под очага, но камин былъхолоден, и все кругом было мрачно и грустно.
— Славно, — сказал дядя, оглядываясь вокруг себя. — Ехать в почтовой карете, делающей каких-нибудь шесть с половиной миль в час, и потом остановиться на неопределенное время в подобной трущобе, — да ведь это возмутительно. Таких штук нельзя оставлять без внимания, их следует предавать гласности; непременно напишу об этом в газетах.