-- Ну хорошо, так и быть, я вам скажу, -- сказал Страйвер, медленно принимая сидячее положение. -- Боюсь только, что вы меня не поймете, Сидни, потому что вы уж такой бесчувственный пес.
-- Сами-то вы куда как чувствительны и поэтичны! -- вставил Сидни, продолжая размешивать пунш.
-- А что же! -- подхватил Страйвер, самодовольно засмеявшись. -- Хоть я и не имею претензии на особенную романтичность (потому что, надеюсь, я выше этого), однако я все-таки много помягче вас.
-- То есть вы хотите сказать, что вы удачливее меня.
-- Нет, я совсем не то хочу сказать. Я, видите ли, думаю, что я человек несравненно более... более...
-- Галантный, что ли? -- подсказал Картон.
-- Ну да! Пожалуй, и галантный. Я считаю, -- продолжал Страйвер, пыжась перед приятелем, пока тот приготовлял пунш, -- я считаю себя человеком, который желает быть приятным, который несравненно больше старается об этом и лучше умеет быть приятным в дамском обществе, нежели вы.
-- Продолжайте, -- сказал Сидни Картон.
-- Продолжать-то я буду, -- сказал Страйвер, самодовольно кивая, -- но сперва выскажу вам всю правду... Вот, например, мы с вами бываем в доме у доктора Манетта, и вы даже чаще, нежели я. А ведь мне просто стыдно за вас, так угрюмо вы себя держите у них! Вы там до того молчаливы, так мрачны и пришиблены, что вот, ей-богу, Сидни, я стыдился за вас!
-- Слава богу, что при такой обширной адвокатской практике вы еще сохранили способность стыдиться, -- сказал Сидни. -- Вы должны бы за это быть признательны.