-- Мне тяжело думать, что я мог быть к нему несправедлив, -- сказал Чарльз Дарней с большим изумлением. -- Вот чего никогда бы я не подумал о нем!
-- Да, милый муж мой, это так. Боюсь, что спасать его уже поздно; едва ли есть надежда исправить его нравы или его судьбу. Но я убеждена, что он способен на добро, что в нем много деликатности и великодушия.
Она была так прекрасна, выражая свою чистую веру в этого погибшего человека, что муж не сводил с нее глаз и целые часы мог бы ею любоваться.
-- Дорогой мой, бесценный, -- продолжала она убедительно, прильнув к нему ближе, положив голову ему на грудь и глядя ему в глаза, -- вспомни, как мы с тобой сильны своим счастьем и как он слаб в своем несчастье!
Эта мольба растрогала его.
-- Я всегда буду помнить это, сердце мое. Покуда жив, не забуду!
Он склонился к златокудрой головке, прижался губами к ее алым устам и обвил руками ее стан.
Если бы один пропащий бродяга, слонявшийся в эту минуту по темным улицам, мог слышать ее невинные слова и видел бы те слезы жалости, которые ее муж целовал по мере того, как они проступали на кротких голубых глазах, с такой любовью взиравших на этого мужа, тот бледный скиталец еще раз воскликнул бы из глубины своего благородного сердца:
-- Благослови ее Бог за милое сострадание!