Но когда они достигли города Бове, что случилось под вечер, когда улицы были полны народу, он не мог долее скрывать от себя, что дело принимало тревожный оборот. Зловещая толпа собралась у ворот почтового двора в ту минуту, как он слезал с лошади, и множество голосов закричало очень громко:
-- Долой эмигранта!
Он только что собрался спрыгнуть с седла, но в ту же секунду снова утвердился на лошади, находя, что тут безопаснее, и, обращаясь к толпе, сказал:
-- Какой же я эмигрант, друзья мои? Разве вы не видите, что я по своей доброй воле приехал во Францию?
-- Ты проклятый эмигрант! -- крикнул кузнец, яростно пробираясь сквозь толпу с молотом в руке. -- Проклятый эмигрант, вот кто ты!
Смотритель почтовой конторы выступил вперед и, став между всадником и кузнецом, подбиравшимся к уздечке его лошади, сказал примирительным тоном:
-- Оставь, оставь! Его будут судить в Париже.
-- Судить будут! -- повторил кузнец, взмахнув молотом. -- Значит, и осудят как изменника!
Толпа одобрительно заревела.
Остановив смотрителя, который, взяв его лошадь под уздцы, хотел скорее ввести ее во двор (а пьяный патриот, преспокойно сидя в седле, смотрел на эту сцену), Дарней выждал, пока стало немножко потише, и сказал: