-- Одним словом, -- сказала мадам Дефарж, очнувшись от краткого раздумья, -- я в этом деле не могу доверяться своему мужу. Со вчерашнего вечера чует мое сердце, что не только нельзя ему поверять всех подробностей моего замысла, но мне сдается даже, что не следует откладывать их выполнение, не то он способен предупредить их об опасности, и они могут выскользнуть из наших рук.
-- Этому не бывать! -- закаркал Жак Третий. -- От нас ни один не должен ускользнуть; нам и то не хватает голов. Следовало бы довести до ста двадцати в день.
-- Словом, -- продолжала мадам Дефарж, -- у моего мужа нет поводов преследовать это семейство до полного истребления, а у меня эти поводы есть. С другой стороны, я не имею причины относиться к этому доктору так чувствительно, как относится он. Значит, я должна действовать самостоятельно. Эй, гражданин, поди сюда!
Пильщик, смертельно боявшийся гражданки Дефарж и находившийся у нее в подобострастном повиновении, подошел, приложив руку к своему красному колпаку.
-- Касательно сигналов, гражданин, -- сурово обратилась к нему мадам Дефарж, -- тех сигналов, что она подавала арестантам, согласен ты сегодня же дать показание, что сам видел, как она этим занималась?
-- Да как же не согласен-то! Конечно, согласен! -- воскликнул пильщик. -- Каждый день во всякую погоду, от двух часов до четырех, только и делала, что подавала сигналы, иногда с малюткой, а иногда одна. Уж мне ли этого не знать, когда своими глазами видел.
Произнося эту речь, пильщик выделывал множество различных жестов, как будто подражая некоторым из тех сигналов, которых он, в сущности, никогда не видел.
-- Ясное дело, что они сговаривались, -- сказал Жак Третий, -- тут и сомневаться нечего.
-- А можно ли положиться на присяжных? -- осведомилась мадам Дефарж, взглянув на него с мрачной улыбкой.
-- Состав присяжных самый благонадежный, дорогая гражданка: все чистейшие патриоты, и я отвечаю за своих сотоварищей.