Он сидел заложив руки в карманы, вытянув ноги и глядя на огонь.
-- Картон... -- сказал его приятель, усаживаясь против него в самой решительной и задорной позе, как будто каминный очаг был тем самым горнилом, где вырабатываются похвальные усилия, а долг дружбы повелевал ему схватить прежнего Сидни Картона и ввергнуть его насильно в это горнило, -- Картон, вам всегда недоставало силы характера и теперь недостает. У вас нет ни энергии, ни твердо намеченной цели. Посмотрите на меня!..
-- Ох, увольте, пожалуйста! -- молвил Сидни, рассмеявшись немного спокойнее и веселее. -- Уж не вам бы разводить нравоучения.
-- А как же я добился того, чего достиг? -- сказал Страйвер. -- Как я поступаю и что делаю?
-- Да вот, во-первых, платите мне за то, чтобы я работал за вас... Да, впрочем, напрасно вы трудитесь взывать ко мне или к Небесам по этому поводу. Вы поступаете, как вам желательно, вот и все. Вы всегда были в первом ряду, а я всегда позади.
-- Но мне нужно же было пробиться в первый-то ряд; ведь я не от рождения там очутился.
-- Не знаю, я при вашем рождении не присутствовал, но коли на то пошло, то, по-моему, вы и родились в первом ряду, -- сказал Картон, рассмеявшись, после чего оба принялись хохотать.
-- И до Шрусбери, и в Шрусбери, и после Шрусбери, -- продолжал Картон, -- вы шли в своем ряду, а я в своем. Даже в ту пору, как мы с вами были студентами в Латинском квартале, упражнялись во французском языке, изучали французские законы и некоторые другие стороны французской жизни, от которых особенного толку для нас не вышло, даже и тогда вы из этого всегда что-нибудь извлекали для себя, а я -- ничего.
-- А кто был виноват в этом?
-- Ей-богу, мне что-то кажется, что виноваты были вы. Вы вечно куда-то стремились, продирались, суетились и столько хлопотали, что я уставал смотреть на вас и мне ничего больше не оставалось, как отдыхать и сидеть смирно. Однако ужасно скверная вещь -- поминать свое прошлое, когда начинает светать. На прощание дайте, пожалуйста, другое направление моим мыслям.