Воспользовавшись минутой, когда Джо не смотрел на меня, я проворно сунул ломоть хлеба с маслом в карман штанов.
Джо в это время задумчиво кусал свой ломоть, видимо, беспокоясь обо мне и полагая, что у меня пропал аппетит. Он кусал свой ломоть, казалось, без всякого удовольствия, необыкновенно долго жевал он каждый кусок, долго раздумывая, и, наконец, глотал его, как пилюлю. Он готовился откусить еще кусок, и, наклонив на бок голову, вымерял глазом, сколько захватить зубами, как вдруг заметил, что мой ломоть уже исчез с моего колена.
Джо от изумления остолбенел.
-- Послушай, Пип, милый дружище,-- бормотал Джо, качая головой с видом серьезного упрека,-- ты себе этак повредишь. Он у тебя там где-нибудь застрянет. Смотри, Пип, ведь ты его не жевал?
-- Ну, что еще там у вар?-- резко спросила сестра, ставя чашку на стол.
Джо бросил на жену боязливый взгляд, откусил хлеба и, взглянув на меня, продолжал:
-- Пип, я ведь и сам глотал большие куски, когда был твоих лет, и даже славился этим, но отродясь не видывал я такого глотка. Счастье еще, что ты жив.
-- Что? Опять с'ел, не прожевав порядком, а?-- отозвалась моя осетра и нырнула по направлению ко мне. Поймав меня за волосы, она произнесла страшные для меня слова:
-- Иди, иди, лекарства дам!
Сестра держала в своем шкафу большой запас дегтярной воды. После приема этого лекарства от меня всегда несло дегтем, как от вновь осмоленного забора. Так и сейчас сестра влила мне это лекарство в рот. Необходимость все время держать руку в штанах, в которых была прореха, но без кармана, чтобы придерживать спрятанный ломоть хлеба, приводила меня в отчаяние. При каждом движении ломоть прямо сползал вниз. Наконец, мне на минуту удалось улизнуть в свою конурку на чердаке и припрятать там хлеб.