Но вотъ я съ испугомъ вскочилъ отъ дѣйствительнаго звука; этотъ звукъ слышался на ступеняхъ повозки. Это были легкіе торопливые шаги дитяти, подымающагося вверхъ. Шаги эти были до того знакомы мнѣ, что я такъ и думалъ, что увижу маленькое привидѣніе.
Но прикосновеніе дѣйствительнаго дитяти послышалось на наружной дверной ручкѣ; ручка повернулась, дверь нѣсколько распахнулась и въ нее заглянуло настоящее дитя: миленькая, веселенькая, хорошенькая дѣвочка съ большими черными глазками. Крошка глядѣла прямо на меня, сняла свою соломенную шляпку, изъ-подъ которой разсыпались густыя пряди темныхъ волосъ. Потомъ она раскрыла губки и тоненькимъ голосомъ произнесла:
-- Дѣдушка!
-- Боже мой! восклицаю я. Она можетъ говорить!
-- Да, дѣдушка. И мнѣ приказали спросить, не напоминаю ли я вамъ кого нибудь собою?
Еще минута и Софи повисла мнѣ на шеѣ вмѣстѣ съ ребенкомъ, между тѣмъ какъ мужъ ея крѣпко жалъ мнѣ руку, спрятавъ лицо свое; прошло нѣсколько времени, пока мы совершенно оправились, и я дѣйствительно слышалъ лепетъ прелестнаго дитяти, веселаго, живаго, бойкаго, хлопотливаго, внимательнаго; по лицу моему катились счастливыя, но съ тѣмъ вмѣстѣ и грустныя слезы.
"Современникъ", No 2, 1865