-- Могъ бы извлечь,-- отозвался племянникъ,-- но смѣю сказать, что я никогда не стремился къ этому. Я только всегда былъ убѣжденъ, всегда думалъ, что Рождество, помимо священныхъ воспоминаній, если только можно отдѣлить отъ него эти воспоминанія -- есть время хорошее,-- время добра, всепрощенія, милосердія, радости, единственное время во всемъ году, когда кажется, что широко раскрыто каждое сердце, когда считаютъ каждаго, даже стоящаго ниже себя, равноправнымъ спутникомъ по дорогѣ къ могилѣ, а не существомъ иной породы, которому подобаетъ итти другимъ путемъ. И поэтому, дядя, я вѣрю, что Рождество, которое не принесло мнѣ еще ни полушки, все-таки принесло и будетъ приносить много пользы, и говорю; да, благословить его Богъ!
Писецъ въ своей сырой каморкѣ не выдержалъ и зааплодировалъ, но спохватился и сталъ мѣшать уголья въ каминѣ, при чемъ погасилъ въ немъ и послѣднюю слабую искру.
-- Еще оденъ звукъ,-- сказалъ Скруджъ,-- и вы отпразднуете ваше Рождество потерявъ мѣсто.-- Вы выдающійся ораторъ, сэръ,-- прибавилъ онъ, обращаясь къ племяннику.-- Удивляюсь, почему, вы не въ парламентѣ.
-- Не гнѣвайтесь, дядя! Слушайте, приходите къ намъ завтра обѣдать.
Скруджъ, въ отвѣтъ на это, послалъ его къ чорту.
-- Да что съ вами? -- воскликнулъ племянникъ. -- За что вы сердитесь на меня?
-- Зачѣмъ ты женился?-- сказалъ Скруджъ.
-- Потому что влюбился.
-- Потому что влюбился! -- проворчалъ Скруджъ ткимъ тономъ, точно это было еще болѣе нелѣпо, чѣмъ поздравленіе съ праздникомъ.-- До свиданья!
-- Дядя, но вы вѣдь и до моей женитьбы никогда не заглядывали ко мнѣ. Почему же вы ссылаетесь на это теперь?