Когда Скрудж проснулся, было так темно, что он еле-еле разглядел -- где прозрачное окно, где непрозрачные стены комнаты?... Тщетно усиливался он напрягать свои хорьковые глаза -- до тех пор, пока часы соседней церкви не пробили четырех четвертей: Скрудж прислушивался и всё-таки часа не узнал.
К великому его изумлению, тяжелый колокол пробил сначала -- шесть, а потом семь, -- а потом -- восемь, и так -- до двенадцати, затем остановился.
Полночь! Он уже спал два часа, стало быть?... Часы, что ли неверно бьют? Не попала ли в волосок льдинка? Полночь!
Скрудж прижал машинку своих часов с репетициею, чтобы проверить колокольные часы, по его мнению, звонившие вздор. Скоренькие часишки ударили двенадцать раз и смолкли.
-- Как так! Не может быть, -- сказал Скрудж, -- чтобы я спал целый день и проспал еще ночь. Не может быть, чтобы солнце повернулось с полуночи на? полдень! Эта идея расшевелила его до того, что он соскочил с постели и подошел к окну. Пришлось ему вытереть рукавом халата стекло, чтобы разглядеть что-нибудь. Увидал он только, что очень холодно, что туман не снимался, что разные господа проходили взад и вперед, проходили и шумели, как и подобает, когда ночь и мороз прогонят день, и завладеют миром. Скруджу было это большое облегчение, ибо, без этого, что? были бы все заемные трехдневные обязательства, подписанные на имя мистера Эвенезэра Скруджа? Были бы они только залогами на Гудзонские туманы.
Скрудж не понял бы трех часовых четвертей, не понял бы и четвертой, если бы, зазвонивши, она не напомнила ему об ожидаемом им духовном посещении.
Лёг он опять на постель и решил не спать до тех пор, пока на колокольне не прозвонит последняя четверть: заснуть -- значило бы поглотить месяц. Решимость Скруджа, была, по крайнему нашему убеждению, самая разумная. Эта четверть часа показалась ему такою долгою, что он засыпал несколько раз, сам того не замечая и не слыша, как били часы. Наконец он услыхал:
"Динь! Дон!"
-- "Четверть!" счел. Скрудж.
"Динь! Дон!"