-- "Полчаса" сказал Скрудж.
"Динь! Дон!"
-- "Три четверти!" сказал Скрудж.
"Динь! Дон."
-- Час! -- крикнул восторжествовавший Скрудж, -- и никого! -- Это говорил он, пока били часы, но не затих еще последний удар глухой, тоскливый, похоронный, -- комната облилась ярким светом и кто-то отдернул постельные занавески.
Но не те, что были за спиной, не те, что были в ногах, а те, что были -- лицом к лицу. Занавески были отдернуты, Скрудж приподнялся -- и лицом к лицу предстал перед ним таинственный посетитель, отдернувший занавески.
Фигура была странная... Похожа на ребенка, и на старика, что-то сверхъестественно среднее, что-то такое, получившее способность скрывать свой рост и прикидываться ребенком. Волосы у него обвивались около шеи и падали на спину, седые, будто, и в самом деле, от старости, а на лице не было ни морщинки; кожа была свежа, как у ребёнка, а длинные руки красовались своими мускулистыми кистями, -- признак необыкновенной силы. Голые ноги и икры были у него так развиты, как будто бы легко и бесчувственно нес он на них всё бремя жизни. На нем была белая-белая туника, перетянутая ярким, блестящим поясом.
В руках он держал зеленую ветвь остролистника, только что срезанного и, вероятно ради противоречия этой эмблеме зимы, был усеян всевозможными летними цветами. Но что еще было страннее в его одежде, это то, что поверх его головы сверкало сияние, озарявшее, вероятно, в минуты радости и горя все мгновения жизни. Свет этот выходил, как я уже сказал, из его головы, но он мог его затушить, когда хотел, большой воронкой, или -- чем-то вроде нее, положим, -- воронкой, прижатой подмышкой.
Тем не менее этот инструмент, какой бы он ни был, не привлек на себя исключительного внимания Скруджа. Занял его собственно говоря, пояс; то там блеснет, то здесь, то потухнет, и вся физиономия его обладателя, так или не так, примет соответственно выражение. То -- существо однорукое, то -- одноногое, то -- на двадцати ногах без головы, то -- голова без тела: члены исчезали, не дозволяя видеть перемены в своих причудливых очерках. А потом он снова становился самим собою, больше чем когда-нибудь.
-- Милостивый государь! -- спросил Скрудж: -- вы ли, предсказанный мне дух?