-- Прощай! -- сказал Скрудж.
Племянник вышел из комнаты, ни полсловом не выразив своего неудовольствия; но остановился на пороге и поздравил с наступающим праздником провожавшего его приказчика, а в том, несмотря на постоянный холод, было всё-таки больше теплоты, чем в Скрудже. Поэтому он отвечал радушно на приветствие своего поздравителя, так что Скрудж услыхал его слова из своей комнаты и прошептал:
-- Вот, еще дурак-то набитый! Служит у меня приказчиком; получает пятнадцать шиллингов в неделю; на руках жена и дети; а туда же радуется празднику!... Ну, как же не сам напрашивается в дом сумасшедших?
В это время набитый дурак, проводив племянника Скруджа, ввел за собою в контору двух новых посетителей: оба джентльмена казались крайне порядочными людьми, с благовидной наружностью, и оба при входе сняли шляпы. В руках у них были какие-то реестры и бумаги.
-- Скрудж и Мэрлей, кажется? -- спросил один из них с поклоном и поглядел в список. -- С кем имею удовольствие говорить: с мистером Скруджем, или с мистером Мэрлеем?
-- Мистер Мэрлей умер семь лет тому, -- ответил Скрудж. -- Ровно семь лет тому умер, именно в эту самую ночь.
-- Мы не сомневаемся, что великодушие покойного нашло себе достойного представителя в пережившем его компаньоне! -- сказал незнакомец, предъявляя официальную бумагу, уполномочивавшую его на собрание милостыни для бедных.
Сомневаться в подлинности этой бумаги было невозможно; однако же, при досадном слове: великодушие, Скрудж нахмурил брови, покачал головой и возвратил своему посетителю свидетельство.
-- В эту радостную пору года, мистер Скрудж, -- заговорил посетитель, взяв перо, -- было бы всего желательнее собрать посильное пособие бедным и неимущим, страдающим теперь более, чем когда-нибудь: тысячи из них лишены самого необходимого в жизни; сотня тысяч не смеют и мечтать о наискромнейших удобствах.
-- Разве тюрьмы уже уничтожены? -- спросил Скрудж.