Онъ говорилъ съ собою, такъ какъ ему не съ кѣмъ было больше говорить. Впрочемъ, можетъ быть, если бы тутъ и былъ другой собесѣдникъ, онъ бы охотнѣе обращался къ себѣ. Говоря съ собою, онъ говорилъ съ господиномъ лѣтъ около пятидесяти, посѣдѣвшимъ раньше времени, точно подернутый пепломъ брошенный костеръ. У него были спокойныя манеры, онъ задумчиво наклонилъ голову, голосъ его звучалъ тихо, точно выходя изнутри. Было очевидно, что онъ привыкъ быть наединѣ съ собою. Онъ стоялъ на унылой платформѣ и никто не обращалъ на него вниманія, кромѣ дождя и вѣтра. Эти сильные враги сдѣлали на него натискъ.
-- Хорошо,-- сказалъ онъ,-- мнѣ рѣшительно все равно, куда ни обратиться лицомъ.
Итакъ, онъ былъ на Мегби въ четвертомъ часу утра, въ бурю. Путникъ пошелъ туда, куда его гнала непогода. Конечно, онъ пошелъ по направленію вѣтра, не потому, что не былъ въ состояніи противиться ему, такъ какъ, дойдя до конца крытаго дебаркадера (онъ очень длиненъ на Мегби) и посмотрѣвъ на темную ночь, среди мрака которой дико проносились невидимыя крылья бури, онъ повернулся и пошелъ въ трудную сторону, совершенно такъ же смѣло, какъ шелъ въ легкую. И вотъ спокойнымъ шагомъ путешественникъ сталъ ходить взадъ и впередъ по платформѣ.
Что онъ искалъ? Ничто! И находилъ то, что искалъ.
Въ глухую ночь станція Мегби полна мрачныхъ образовъ. Таинственные товарные поѣзда покрыты длинными покровами; они скользятъ точно роковыя похоронныя процессіи, прячущіяся отъ малочисленныхъ зажженныхъ лампъ. Можно подумать, что ихъ грузъ достигъ тайной и преступной цѣли. На цѣлыя полмили точно сыщики тянутся платформы съ углемъ и останавливаются, когда останавливаются другіе вагоны, осаживаютъ, когда осаживаютъ другіе. Горячіе красные угли блестятъ внизу на темномъ пути. Кажется, будто тутъ горѣли огни пытки. Ухо раздираютъ свистки, ропотъ и визгъ. Можно подумать, что люди, подверженные пыткѣ, терпятъ самыя страшныя мученія. Клѣтки съ желѣзными рѣшетками полны скота; рога исполинскихъ животныхъ запутаны, глаза остановились, ротъ каждаго словно замерзъ, по крайней мѣрѣ, длинныя ледяныя сосульки (или что-то похоже на нихъ) висятъ съ губъ воловъ и быковъ. Въ воздухѣ мелькаютъ непонятные знаки: красные, зеленые, бѣлые. Землетрясеніе, громъ и молнія; въ Лондонъ пролетѣлъ экспрессъ. Затѣмъ все замолкло, успокоилось, кромѣ вѣтра и дождя; лампы потухли, станція Мегби умерла, завернувъ голову въ свою мантію, какъ Цезарь.
Запоздалый путешественникъ ходилъ взадъ и впередъ по платформѣ, и вотъ мимо него прошелъ призрачный поѣздъ -- поѣздъ жизни. Онъ вышелъ изъ какой-то неосязаемой глубокой выемки, или изъ чернаго туннеля. Его никто не звалъ, никто не ждалъ; онъ тихо незамѣтно подкрался, прошелъ мимо путника и скрылся во тьмѣ. На платформѣ осталась вереница образовъ: ребенокъ, не знавшій дѣтства, матери и отца, юноша, сознавшій, что у него нѣтъ имени, и человѣкъ, котораго гнало нелюбимое насильно навязанное ему дѣло, человѣкъ, котораго обманулъ другъ и когда-то любимая женщина. Съ трескомъ и шумомъ за нимъ гнались тяжелыя заботы и мрачныя, тусклыя мысли, огромныя разочарованія, монотонные годы, долгія лишенія, одиночество...
-- Ваши, сэръ?
Путникъ отвелъ глаза отъ пустого пространства, въ которое они были устремлены и вздрогнулъ отъ неожиданности, а, можетъ быть, и отъ того, что вопросъ нечаянно пришелся кстати.
-- О, я мысленно былъ далеко въ эту минуту. Да, да, эти два сундука мои. Вы носильщикъ?
-- Да, я получаю жалованье носильщика, но я "Лампы".