Онъ ввелъ меня въ свою будочку. Я сейчасъ же разсмотрѣлъ въ ней очагъ и пюпитръ (служебная книга лежала на немъ для его замѣтокъ), телеграфный аппаратъ съ дискомъ и съ иглами и маленькій колокольчикъ, о которомъ онъ говорилъ мнѣ. Я попросилъ у него извиненія и замѣтилъ, что онъ, повидимому, получилъ хорошее воспитаніе и (при этомъ я выразилъ надежду, что не обижу его своими словами) такое образованіе, которое далеко превышаетъ требованія того положенія, которое онъ занимаетъ. На это онъ мнѣ отвѣтилъ, что подобныя несообразности нерѣдки, что онъ слыхалъ, что образованные люди встрѣчаются въ рабочихъ домахъ, въ институтѣ полицейскаго управленія, даже въ послѣднемъ отчаянномъ прибѣжищѣ -- въ солдатахъ арміи; что болѣе или менѣе часто можно найти подобные примѣры среди желѣзно-дорожныхъ служащихъ. Въ молодости онъ былъ (повѣрю ли я ему, сидя въ его хижинѣ? Онъ самъ едва ли могъ бы повѣрить), въ молодости онъ былъ студентомъ, изучавшимъ натуральную философію, и слушалъ лекціи по этому предмету, но онъ закутилъ, не воспользовался тѣми выгодами, которыя могъ извлечь изъ жизни, и опустился такъ, что уже никогда не могъ больше подняться. Онъ не смѣлъ жаловаться, такъ какъ самъ постлалъ себѣ ложе, на которомъ лежалъ теперь. Было уже слишкомъ поздно стлать другое.
Онъ говорилъ спокойно и его серьезные темные глаза смотрѣли то на меня, то на огонь. Время отъ времени онъ вставлялъ слово "сэръ", въ особенности разсказывая о времени своей юности, точно желая дать мнѣ понять, что онъ не заявляетъ никакихъ правъ, что онъ желаетъ быть въ моихъ глазахъ только тѣмъ, чѣмъ я его нашелъ. Много разъ колокольчикъ прерывалъ его рѣчь, онъ читалъ депеши, посылалъ отвѣты. Разъ ему пришлось выйти изъ будки и развернуть флагъ, когда проходилъ поѣздъ; при этомъ онъ сказалъ что-то машинисту. Я замѣтилъ, что сигнальный сторожъ исполнялъ свои обязанности замѣчательно точно и внимательно; онъ обрывалъ разговоръ на полусловѣ и молчалъ до тѣхъ поръ, пока не выполнялъ своего дѣла до конца.
Словомъ, я могъ бы рѣшить, что этотъ человѣкъ поразительно хорошо исполняетъ свою обязанность; одно смущало меня: во время разговора со мной онъ дважды, блѣднѣя, прерывалъ свою рѣчь и пристально взглядывалъ на не звонившій колокольчикъ, два раза открывалъ дверь будочки (она была закрыта, чтобы не впускать въ комнатку нездоровой сырости), выглядывалъ за нее и смотрѣлъ на красный фонарь, мерцавшій подлѣ туннеля. Оба раза, когда онъ возвращался на прежнее мѣсто, въ немъ было что-то странное, такое же странное, какъ этотъ взглядъ, которымъ онъ осматривался, когда я позвалъ его.
Я поднялся, собираясь проститься съ нимъ, и сказалъ:
-- Мнѣ почти кажется, что я встрѣтился со счастливымъ человѣкомъ (я сказалъ это, чтобы заставить его высказаться).
-- Да, я былъ доволенъ своей участью,-- заговорилъ онъ тихо, какъ прежде,-- но я встревоженъ, сэръ, очень встревоженъ.
Сказавъ это, онъ, очевидно, спохватился и готовъ былъ бы взять свои слова обратно, если бы это было возможно, но они уже сорвались съ его губъ и я подхватилъ ихъ.
-- Что смущаетъ васъ?
-- Это очень трудно высказать, очень трудно. Если вы еще когда-нибудь посѣтите меня, я попробую, попробую все объяснить вамъ.
-- Я надѣюсь быть у васъ. Скажите, когда придти?