Д-ръ Гарденъ улыбнулся, видя мою горячность. Нѣсколько мгновеній онъ, очевидно, собирался съ мыслями, потомъ заговорилъ:
-- Я познакомился съ мистеромъ, Освальдомъ Стрэнджемъ самымъ страннымъ образомъ, встрѣтивъ его на палубѣ итальянскаго парохода, шедшаго отъ Чивита-Веккіа въ Марсель. Мы ѣхали всю ночь. Утромъ я брился въ каютѣ, вдругъ этотъ человѣкъ подошелъ ко мнѣ сзади, взглянулъ въ маленькое зеркальце, передъ которымъ я стоялъ, и, не говоря ни слова, сорвалъ его съ гвоздя и разбилъ, бросивъ къ моимъ ногамъ. Сперва его лицо было мертвенно блѣднымъ (по моему, больше отъ страха, нежели отъ злобы), но черезъ мгновеніе оно измѣнилось и ему, повидимому, стало стыдно того, что онъ сдѣлалъ. Ну,-- продолжалъ докторъ, помолчавъ немного,-- понятно, я пришелъ въ полное бѣшенство. Я брилъ себѣ нижнюю челюсть и, вздрогнувъ отъ неожиданности, обрѣзался; кромѣ того, поступокъ Стрэнджа можно было назвать грубостью и я высказалъ ему это въ такихъ выраженіяхъ, о которыхъ теперь вспоминаю съ сожалѣніемъ; но въ это время меня, конечно, можно было вполнѣ извинить. Оскорбитель былъ такъ сконфуженъ, такъ сожалѣлъ о своемъ поступкѣ, что я почувствовалъ себя вполнѣ обезоруженнымъ. Онъ послалъ за управляющимъ и щедро заплатилъ за убытокъ, объяснивъ ему и еще нѣсколькимъ пассажирамъ все происшедшее чистой случайностью. Мнѣ, впрочемъ, онъ далъ иное объясненіе своего поступка.
Можетъ быть, онъ чувствовать, что я не могу повѣрить въ объясненіе, данное имъ другимъ, и, можетъ, быть, онъ дѣйствительно хотѣлъ довѣриться кому-нибудь. Какъ бы то ни было, онъ сказалъ мнѣ, что поступилъ такъ подъ вліяніемъ неудержимаго влеченія, похожаго на припадокъ, который охватываетъ его но временамъ. Онъ просилъ меня извинить его и умолялъ смотрѣть на его поступокъ, котораго онъ самъ стыдился, какъ на нѣчто обособленное отъ его личности. Потомъ онъ сдѣлалъ слабую попытку пошутить насчетъ того, что у него есть борода, а слѣдовательно онъ чувствуетъ неудовольствіе, видя, какъ другіе трудятся надъ бритьемъ; но онъ не сказалъ мнѣ ни слова относительно своей болѣзненности или галлюцинацій и вскорѣ ушелъ отъ меня.
"Благодаря моей профессіи, я невольно заинтересовался мистеромъ Стрэнджемъ и по окончаніи нашего морского путешествія, не терялъ его изъ виду. Онъ былъ очень милымъ путевымъ товарищемъ; однако, я чувствовалъ, что онъ скрываетъ отъ меня что-то. Стрэнджъ неохотно говорилъ о своемъ прошломъ, въ особенности никогда не упоминалъ ни о чемъ, что могло имѣть связь съ его путешествіемъ и жизнью въ Италіи. Тѣмъ не менѣе было ясно, что онъ прожилъ долгое время въ этой странѣ. Онъ отлично говорилъ по-итальянски и, казалось, хорошо зналъ Италію. Разговаривать же о ней онъ не любилъ.
"Въ теченіе того времени, которое мы провели вмѣстѣ, наступали періоды, когда онъ такъ не походилъ на себя, что я, несмотря на свою довольно большую опытность, почти боялся оставаться съ нимъ наединѣ. Припадки бывали страшно сильные и захватывали его совершенно внезапно. Странно, когда онъ видѣлъ зеркало, какая-то необычайная ассоціація идей заставляла его терять самообладаніе. Пропутешествовавъ съ нимъ нѣсколько времени, я сталъ бояться зеркала, невинно висѣвшаго на стѣнѣ или стоявшаго на туалетномъ столѣ, почти такъ же, какъ онъ самъ. Не всегда видъ зеркала дѣйствовалъ на бѣднаго Стрэнджа одинаковымъ образомъ. Иной разъ видъ зеркала доводилъ его до взрыва безумной ярости, иногда словно превращалъ въ камень; въ такихъ случаяхъ Стрэнджъ стоялъ молча, безъ движенія точно пораженный каталепсіей. Разъ вечеромъ (самое худшее всегда случается ночью и чаще, чѣмъ думаютъ, въ бурныя ночи) мы пріѣхали въ маленькій городокъ въ центральной части Оверни; это было мало извѣстное мѣсто вдали отъ желѣзныхъ дорогъ. Насъ заставила посѣтить его отчасти любовь къ антикварнымъ рѣдкостямъ, которыми славился городокъ, частью красота мѣстоположенія. Погода намъ не благопріятствовала, днемъ было пасмурно и душно. Съ утра ходили грозовыя тучи, на закатѣ угрозы неба осуществились; гроза, надвигавшаяся въ теченіе цѣлаго дня разразилась со страшной силой.
"Люди съ практически настроенными умами отрицаютъ возможность того, чтобы другіе могли страдать отъ атмосферическихъ вліяній. Я не принадлежу къ послѣдователямъ этой теоріи уже потому, что не могу вѣрить, чтобы перемѣна погоды, имѣющая такое сильное дѣйствіе на животныхъ и даже на неодушевленные предметы, не оказывала нѣкотораго вліянія на такой сложный и чувствительный механизмъ, какъ организмъ человѣка. Итакъ, я приписываю атмосферическимъ причинамъ то, что въ этотъ вечерь я чувствовалъ особенное нервное возбужденіе и угнетенное состояніе духа; когда я простился на ночь съ моимъ новымъ другомъ Стрэнджемъ, мнѣ такъ мало хотѣлось спать, какъ никогда въ жизни. Въ горахъ, среди которыхъ стояла наша гостиница, все еще гремѣлъ громъ. Иногда его раскаты раздавались ближе, иногда дальше; громъ затихалъ всего на нѣсколько минутъ. Это не могло прогнать цѣлой вереницы грустныхъ мыслей, осаждавшихъ мой умъ. Едва ли слѣдуетъ прибавлять, что я часто вспоминалъ о моемъ товарищѣ по путешествію, бывшемъ въ сосѣдней комнатѣ. Его образъ почти все время видѣлся мнѣ. Цѣлый вечеръ онъ былъ въ мрачномъ, угнетенномъ состояніи духа и, когда мы прощались, такъ взглянулъ на меня, что я не могъ забыть его взгляда.
"Наши комнаты соединялись дверью, перегородка между ними не была очень толста, а между тѣмъ, съ тѣхъ поръ, какъ Стрэнджъ шелъ къ себѣ, до меня не донеслось ни звука, по которому я могъ понять, что онъ въ своей комнатѣ или что онъ не спитъ. Въ моемъ настроеніи это молчаніе ужасало меня, страшныя безумныя картины тѣснились въ моемъ мозгу; мнѣ казалось, что Стрэнджъ умеръ или лежитъ въ обморокѣ и т. д.; наконецъ, это стало невыносимо, я подошелъ къ двери, внимательно прислушался и, не услыхавъ ни звука, громко постучался къ нему въ дверь. Отвѣта не было, ждать больше я не могъ и безъ церемоніи повернулъ ручку двери. Я вошелъ въ большую пустую комнату. Единственная свѣчка такъ плохо освѣщала ее, что темные углы были видимы только тогда, когда пламя вспыхивало немного ярче. Маленькую кривоногую кровать прикрывалъ желтый бумажный пологъ, прикрѣпленный къ большому желѣзному кольцу на потолкѣ. Въ комнатѣ стояло немного мебели: старый комодъ, служившій, очевидно, и умывальникомъ, такъ какъ къ нему была придѣлана маленькая умывальная чашка, кружка и полотенце, два старыхъ стула и туалетъ съ большимъ стариннымъ зеркаломъ въ рѣзной рамѣ.
"Вѣроятно, я видѣлъ всѣ эти вещи, такъ какъ теперь такъ хорошо помню ихъ; однако, не понимаю, какъ могъ я ихъ замѣтить, потому что съ той минуты, какъ я вошелъ въ комнату, всѣ мои чувства и способности устремились на мертвенную человѣческую фигуру, стоявшую неподвижно передъ зеркаломъ среди пустой комнаты.
"Это было ужасно! Слабый свѣтъ свѣчи падалъ на лицо Стренджа снизу и бросалъ (какъ я теперь вспоминаю) большую черную тѣнь на стѣну за нимъ и на потолокъ надъ его головой. Его тѣло наклонилось впередъ, онъ опирался руками на столъ, бывшій передъ нимъ и, не отрываясь, съ ужасающей пристальностью смотрѣлъ въ зеркало. Потъ выступилъ на его блѣдномъ лицѣ, и его окаменѣдыя черты, и бѣлыя губы, освѣщенныя слабымъ свѣтомъ, были невыразимо ужасны. Онъ такъ остолбенѣлъ, такъ ушелъ въ свои мысли, что не замѣтилъ стука въ дверь и шума моихъ шаговъ. Я громко позвалъ его по имени, но онъ не двинулся, лицо его не измѣнилось. Какъ было страшно видѣть въ пустой большой комнатѣ, среди молчанія, бывшаго чѣмъ-то болѣе, нежели отрицательнымъ, эту застывшую фигуру, окаменѣвшую отъ чувства необъяснимаго ужаса. А молчаніе, а тишина! Даже громъ прекратился. Сердце мое замерло отъ страха, потомъ инстинктивно чувство заставило меня машинально, тихими шагами подобраться все ближе и ближе къ столу. Наконецъ, ожидая, что я увижу призракъ еще болѣе ужасный, нежели тотъ, который стоялъ передо мной, я взглянулъ черезъ плечо Стрэнджа въ зеркало. Случилось такъ, что я дотронулся до его плеча, хотя и слегка. Очарованіе, державшее его въ оковахъ (Богъ знаетъ, какъ долго), точно нарушилось. Онъ вернулся къ дѣйствительности и съ быстротой тигра схватилъ мою руку.
Я уже сказалъ вамъ, что даже до той минуты, какъ я вошелъ въ комнату моего друга, я всю ночь находился въ угнетенномъ, нервномъ состояніи, и тѣмъ не менѣе въ эту минуту я понялъ необходимость дѣйствовать; все, что я чувствовалъ, показалось мнѣ такой бездѣлицей въ сравненіи съ агоніей этого человѣка, что большая часть моей собственной печали оставила меня. Я увидѣлъ, что мнѣ необходимо быть сильнымъ. Но лицо, которое я увидалъ, чуть снова не лишило меня силъ. На меня смотрѣли глаза, полные ужаса; губы, казалось, онѣмѣли. Несчастный долго смотрѣлъ мнѣ въ лицо, потомъ, не выпуская моей руки изъ своей, медленно, медленно повернулъ свою голову въ зеркалу. Я старался тихонько отвести его отъ туалета, но онъ не двигался и снова смотрѣлъ въ стекло съ прежней неподвижностью. Я не могъ больше выносить этого, силой оттащилъ его прочь отъ туалетнаго стола и посадилъ на одинъ изъ стульевъ, стоявшихъ въ ногахъ постели.