-- Я сталъ сочинять маленькія комическія пѣсни и, что было еще труднѣе, сталъ ихъ пѣть,-- продолжалъ "Лампы",-- право, помимо моего желанія.
Не одно масло, а что-то еще засіяло въ глазахъ ламповщика. Барбоксъ-братья нѣсколько смутился и отвелъ взглядъ отъ его лица. Барбоксъ посмотрѣлъ на огонь и поставилъ ногу на верхнюю перекладину рѣшетки камина.
-- Зачѣмъ же вы ихъ сочиняли?-- спросилъ онъ послѣ короткаго молчанія довольно отрывисто, но мягче, чѣмъ прежде.-- Если вамъ не было нужно ихъ сочинять, почему же вы ихъ сочинили? Гдѣ вы ихъ пѣли? Въ трактирѣ?
На это "Лампы" далъ странный отвѣтъ: "У кровати".
Путешественникъ смотрѣлъ на него, ожидая объясненія; но въ эту минуту соединительная станція Мегби проснулась, задрожала, ея газовые глаза открылись.
-- Онъ вышелъ,-- съ волненіемъ произнесъ ламповщикъ.-- Въ его власти иногда больше, иногда меньше, но сегодня онъ пойдетъ, клянусь святымъ Георгіемъ.
Вскорѣ слова "Барбоксъ-братья", начертанныя бѣлыми буквами на двухъ черныхъ поверхностяхъ сундуковъ, катились на тачкѣ по молчаливой улицѣ. Ихъ владѣлецъ полчаса мерзъ на мостовой, пока носильщикъ стучался въ дверь гостиницы. Наконецъ онъ разбудилъ весь городъ, а потомъ и гостиницу. Барбоксъ ощупью пробрался по закрытому дому, ощупью же легъ въ постель, которая точно нарочно была остужена для него.
II.
-- Вы помните меня, м-ръ Юнгъ Джаксонъ?
-- Если я помню что-либо, то именно васъ. Вы мое первое воспоминаніе. Вы мнѣ сказали мое имя, вы мнѣ сказали, что ежегодно двѣнадцатаго декабря наступаетъ ужасная годовщина, называемая днемъ моего рожденія. Полагаю, что послѣднее сообщеніе было правдивѣе перваго.