I. Разсвѣтъ.
Древняя башня англійскаго собора? Какъ могла она попасть сюда, эта всѣмъ извѣстная, массивная, четырехугольная башня? На всемъ протяженіи улицы нѣтъ такого пункта, откуда между глазомъ наблюдателя и ею возвышался-бы болѣе высокій заржавленный шпиль! А, между тѣмъ, какая-то игла торчитъ передъ глазами. Откуда она? Можетъ быть, она водружена по повелѣнію султана, который собирался перевѣшать на ней орду турецкихъ разбойниковъ одного за другимъ? Судя по звону кимваловъ и по торжественному шествію султана во дворецъ -- такъ оно и есть. Вотъ и ятаганы блестятъ на солнцѣ, десять тысячъ ятагановъ! А вотъ тридцать тысячъ танцовщицъ устилаютъ путь султана цвѣтами! А вотъ еще далѣе цѣлый рядъ бѣлыхъ слоновъ въ разноцвѣтныхъ попонахъ и за ними безчисленная свита. А все-же на заднемъ планѣ этой картины, вопреки всякому правдоподобію, высится башня древняго собора, только на мрачномъ остріѣ ея не болтается ни одного трупа. Ба! Да и остріе это такое низкое, точно одинъ изъ прутьевъ старой желѣзной кровати?
Вся эта картина вполнѣ заслуживала того глухого смѣха сквозь сонъ, который она вызвала.
Фантастическую картину, только что нами описанную видѣлъ человѣкъ съ помутившимся сознаніемъ. Трясясь съ головы до ногъ и съ трудомъ поддерживая рукой свою отяжелѣвшую голову, онъ, повидимому, только что проснулся и недоумѣвающе озирался во всѣ стороны. Человѣкъ этотъ находился въ крошечной и грязной комнатѣ. Черезъ дырявую верхнюю занавѣску въ окно едва виднѣлся въ утреннемъ разсвѣтѣ маленькій дворикъ. Человѣкъ лежалъ на огромной, неуклюжей, покосившейся кровати.
Рядомъ съ нимъ, также, какъ и онъ, поперекъ постели, распростерты были еще три тѣла: какого-то китайца, матроса-индуса и старухи съ испитымъ лицомъ. Китаецъ и индусъ погружены были, повидимому, въ глубокій сонъ, или забытье. Старуха-же не спала. Она держала въ рукахъ что-то вродѣ трубки, въ которой она трясущимися пальцами разжигала огонь. Слабый свѣтъ этого огня освѣщалъ изъ подъ руки старухи полумракъ, царившій въ каморкѣ, и позволилъ ей разглядѣть только что проснувшагося человѣка, который, въ свою очередь, присматривался къ ней
-- Датъ еще одну?-- говоритъ старуха ворчливымъ, глухимъ голосомъ.
Проснувшійся опять начинаетъ озираться кругомъ, потирая себѣ лобъ.
-- Съ полночи, когда вы пришли, вы выкурили всего только пять трубокъ,-- ворчитъ старуха тѣмъ-же тономъ, въ которомъ, однако, слышится что-то жалобное. Горе мое горемычное. Совсѣмъ плохая стала у меня голова. Да и торговля совсѣмъ падаетъ. Вонъ тѣ двое пришли еще позже. Совсѣмъ мало стало бывать въ докахъ и китайцевъ, и индусовъ. Говорятъ и судовъ меньше стало приходить. Ну, вотъ трубка и готова, на! Только не забывай, дорогой: цѣна на опій поднялась страшно. За наперстокъ платишь три шиллинга шесть пенсовъ, а то и больше! Помни еще и то: кромѣ меня (да еще китайца Джэка, во дворѣ напротивъ) никто не знаетъ, какъ его надо приготовлять. Смотри-же, заплати по уговору. Заплатишь? Съ этими словами старуха раздуваетъ трубку и, пользуясь удобнымъ случаемъ, незамѣтно втягиваетъ въ себя значительную часть ея содержимаго.
-- Несчастная я,-- продолжаетъ старуха. Легкія совсѣмъ плохи стали! Погоди, сейчасъ будетъ готова. Эхъ, руки-то! Такъ дрожатъ, что вотъ-вотъ выроню трубку. Я какъ увидала, что вы идете, такъ и подумала: "ужъ приготовлю ему хорошую трубку, а онъ, зная, какъ опій дорогъ теперь, заплатитъ мнѣ какъ слѣдуетъ." О, моя головушка! Если-бъ вы только знали! Вѣдь я мастерю свои трубки изъ старыхъ маленькихъ чернильныхъ склянокъ, по пенни штука. Вотъ, посмотри. Эта такая-же. Я вставила только чубукъ, взяла изъ наперстка своей смѣси и наложила ее въ склянку. О, мои бѣдные нервы! До того, какъ я начала заниматься этимъ, я шестнадцать лѣтъ пила мертвую, и это такъ мало вредитъ мнѣ, что не стоитъ и говорить о томъ. А, между тѣмъ, отъ опія проходитъ и голодъ, и забываются заботы.
Наконецъ, старуха протягиваетъ посѣтителю почти пустую трубку, а сама валится лицомъ внизъ на кровать.