-- Видно, они просто гуляютъ,-- говоритъ тихо Джасперъ. Скоро они выйдутъ на свѣтъ луны. Пускай ихъ уйдутъ, а то, пожалуй, пристанутъ къ намъ.
Дордльсъ выражаетъ согласіе, и, доставъ что-то изъ своего узелка, начинаетъ жевать. Джасперъ берется руками за стѣну и, вытянувъ голову, смотритъ черезъ нее на проходящихъ. Глаза его, обращенные на Невиля (на каноника онъ не смотритъ), имѣютъ такое свирѣпое выраженіе, какъ будто онъ слѣдитъ за врагомъ, цѣлясь въ него изъ ружья, и вотъ-вотъ собирается спустить курокъ. Это выраженіе ненависти до такой степени очевидно, что даже Дордльсъ перестаетъ жевать и удивленно смотритъ на него съ недожеваннымъ кускомъ за щекой.
Между тѣмъ мистеръ Криспаркль и Невиль ходятъ взадъ и впередъ и о чемъ-то тихо бесѣдуютъ. Что они говорятъ, того не слышно какъ слѣдуетъ, но мистеръ Джасперъ ясно различилъ нѣсколько разъ свое имя.
-- Сегодня первый день недѣли,-- говоритъ мистеръ Криспаркль, когда они поворачиваютъ обратно,-- а послѣдній день недѣли будетъ канунъ Рождества.
-- Вы можетъ быть во мнѣ увѣрены, сэръ.
Въ этомъ мѣстѣ эхо благопріятствовало Джасперу, но когда говорившіе приблизились, рѣчь ихъ стала доноситься опять лишь безсвязно. Слово "довѣріе", сказанное Криспарклемъ, дошло до него. Когда они еще разъ повернули назадъ, Джасперъ опять услышалъ свое имя въ связи съ фразой Криспаркля: "Помните, что я взялъ на себя отвѣтственность за васъ". Затѣмъ звукъ ихъ голосовъ сдѣлался опять неяснымъ; видно было только, что они на минуту остановились и что Невиль дѣлалъ какіе-то энергичные жесты. Наконецъ, когда они повернули въ третій разъ, мистеръ Криспаркль указалъ Невилю рукой на небо. Послѣ этого они медленно скрылись изъ виду, завернувъ за противоположный уголъ стѣны.
Мистеръ Джасперъ двинулся дальше только тогда, когда они исчезли изъ виду. При этомъ обернувшись къ Дордльсу онъ засмѣялся. Дордльсъ, продолжая что-то жевать, не понимая надь чѣмъ смѣется Джасперъ, съ изумленіемъ смотритъ на него до тѣхъ поръ, пока Джасперъ, закрывъ лицо руками, не затихаетъ. Затѣмъ Дордльсъ проглатываетъ то, что было у него во рту, нисколько не заботясь о своемъ пищевареніи.
Въ такихъ уединенныхъ уголкахъ Клойстергэма, въ какомъ находились Джасперъ и Дордльсъ, съ наступленіемъ темноты нѣтъ ни шума, ни движенія. Его мало бываетъ тутъ и днемъ, а къ вечеру оно совершенно прекращается. Главная улица "High Street" проходитъ параллельно тому мѣсту, гдѣ находились Дордльсъ съ Джасперомъ (старый соборъ находится между этимъ мѣстомъ и главной улицей). Являясь естественной артеріей клойстергэмской торговли главная улица сосредоточиваетъ въ себѣ весь шумъ и все движеніе, и вотъ почему около собора и кладбища царитъ особенная тишина, которую, впрочемъ, любятъ далеко не всѣ. Спросите первыхъ сто человѣкъ въ Клойтергэмѣ, встрѣтивъ ихъ на улицѣ днемъ, вѣрятъ-ли они въ привидѣнія; они отвѣтятъ вамъ, что не вѣрятъ. Но заставьте ихъ выбрать дорогу, предложите имъ итти -- или между старыхъ развалинъ и надгробныхъ плитъ, или же по болѣе длинному пути, лежащему чрезъ многолюдную улицу,-- и они всегда, въ 99 случаяхъ изъ 100, выберутъ второй путь. Причина этого заключается не въ какомъ нибудь мѣстномъ суевѣріи, связанномъ съ этими мѣстами -- хотя каклю-то призрачную даму съ ребенкомъ на рукахъ и съ веревкою на шеѣ видѣли какіе-то призрачные очевидцы,-- но причина эта лежитъ въ томъ инстинктивномъ отвращеніи, которое питаютъ живые мертвецы къ мертвецамъ могилъ, а, кромѣ того, въ слѣдующемъ весьма распространенномъ, хотя и не вполнѣ основательномъ соображеніи: "Если вообще возможно, что при нѣкоторыхъ обстоятельствахъ, мертвецы становятся видимыми для живыхъ людей, то, конечно, скорѣе всего это можетъ произойти въ уединенномъ мѣстѣ и ночью, а потому лучше всего всякому живущему сторониться такихъ мѣстъ".
Черезъ нѣкоторое время, когда мистеръ Джасперъ и Дордльсъ прежде, чѣмъ спуститься въ склепъ, черезъ его маленькую боковою дверь, оглянулись кругомъ, все пространство, освѣщенное луной, которое они могли видѣть, было совершенно безлюдно. Могло притти въ голову, что у домика Джаспера., примыкающаго къ воротамъ кладбищенской ограды, жизнь останавливается. Звуки жизни слышались за ней, но они не переходили за арку воротъ, надъ которой, за красной занавѣской, каждый вечеръ, точно предостерегающій огонь маяка, горѣла лампа. Они входятъ въ склепъ, запираютъ за собой дверь, спускаются по обломаннымъ ступенькамъ и оказываются тогда на днѣ его. Фонарь дѣлается излишнимъ, такъ какъ яркіе лучи луннаго свѣта вливаются въ окна склепа, при чемъ сломанныя рамы бросаютъ на полъ длинныя тѣни. Такую же тѣнь бросаютъ тяжелые пилястры, поддерживающіе верхнюю часть склепа. Джасперъ и Дордльсъ ходятъ взадъ и впередъ мимо этихъ пилястровъ. Дордльсъ говоритъ объ умершихъ старикахъ и ищетъ ихъ, стуча, въ стѣну, въ которой, по его мнѣнію, лежитъ ихъ "цѣлое семейство". Мрачность Дордльса разсѣивается по временамъ бутылкою Джаспера, которая переходитъ отъ одного изъ нихъ къ другому. Впрочемъ, правильнѣе было бы сказать нѣсколько иначе: содержимое бутылки переходило въ желудокъ одного только Дордльса, такъ какъ Джасперъ только полоскалъ ротъ виномъ и затѣмъ выплевывалъ его.
Послѣ склепа они отправляются на вершину большой колокольни. Поднимаясь въ соборъ Дордльсъ останавливается на ступенькахъ, чтобы перевести духъ. На ступенькахъ очень темно, но изъ этой темноты они видятъ тѣ полосы свѣта., въ которыхъ они проходили. Дордльсъ садится на ступень. Мистеръ Джасперъ опускается на другую. Запахъ отъ бутылки (которая какимъ-то образомъ перешла окончательно въ руки Дордльса) обнаруживаетъ, что пробка открыта; однако въ этомъ можно убѣдиться только по запаху, такъ какъ сидящіе не видятъ другъ друга. И, тѣмъ не менѣе, разговаривая, они поворачиваютъ одинъ къ другому лица, какъ будто могутъ что-нибудь увидать.