-- Я прекрасно понималъ, къ чему ты велъ рѣчь. И знаешь что я скажу тебѣ: все это я ненавижу.
-- Ненавидишь?-- съ удивленіемъ воскликнулъ Эдвинъ.
-- Да, ненавижу. Однообразный ходъ моей жизни точитъ меня какъ червь. Какъ тебѣ понравилось пѣніе соборныхъ пѣвчихъ?
-- Я нахожу, что оно божественно.
-- Ну, вотъ видишь. А мнѣ оно такъ надоѣло, оно такъ тяготитъ меня, что по временамъ представляется дьявольскимъ навожденіемъ. Иногда мнѣ кажется, что звуки моего голоса подъ сводами собора смѣются и плачутъ надъ моей безцвѣтной и никому ненужной жизнью. Я думаю, что ни одинъ монахъ, безсмысленно проводившій свою жизнь въ этомъ зданіи, не тяготился ею такъ, какъ я. У него было, по крайней мѣрѣ, хоть одно развлеченіе: онъ могъ отводить душу, рисуя чертей на лавкахъ и стѣнахъ. А я, что я могу? Выжигать изображеніе дьяволовъ въ собственномъ сердцѣ?
При этихъ словахъ Джаспера Эдвинъ, глубоко изумленный всѣмъ услышаннымъ, наклоняется на своемъ креслѣ, протягиваетъ руку, дружески мягко кладетъ ее на колѣии регента и съ любовнымъ участіемъ говоритъ:
-- Я полагалъ, Джонъ, что ты, дѣйствительно, нашелъ себѣ свой уголъ и что ты доволенъ жизнью.
-- Знаю, Эдвинъ, что ты думалъ такъ. Знаю. Всѣ такъ думаютъ.
-- Я тоже полагалъ, что всѣ такъ думаютъ. Вотъ и Кошечка того-же мнѣнія.
-- Когда она сказала тебѣ это?