-- Мой опекунъ обѣщалъ пріѣхать, если я напишу ему. Я такъ и сдѣлаю. Хочешь предоставить это дѣло ему?
-- Вотъ идея!-- воскликнулъ Эдвинъ.-- Самая естественная! Онъ пріѣзжаетъ сюда, идетъ къ Джону, объясняетъ, какъ мы порѣшили и что побудило насъ къ этому. Онъ сдѣлаетъ это лучше насъ. Онъ говорилъ такъ сердечно объ этомъ и съ тобой, и со мной, и онъ такъ-же сердечно поговоритъ обо всемъ съ Джономъ. Да, пусть будетъ такъ! Видишь-ли, Роза, я не трусъ, но скажу тебѣ по секрету, что я немного боюсь Джона.
-- Нѣтъ, нѣтъ. Ты не боишься его!-- воскликнула Роза, сдѣлавшись сразу бѣлой, какъ полотно, и всплеснувъ руками.
-- Почему, Роза, сестра Роза? Что ты видишь въ этомъ особеннаго?-- сказалъ Эдвинъ, подсмѣиваясь надъ ней. Дорогая моя!
-- Ты испугалъ меня!
-- Совершенно не желая этого, но я, все-же, очень огорченъ этимъ, какъ еслибы я сдѣлалъ это нарочно. Неужели ты можешь предположить, чтобъ я боялся серьезно этого чуднаго и любящаго человѣка? Говоря о томъ, что я боюсь его, я хотѣлъ только сказать, что у него бываютъ какіе-то припадки. Я видѣлъ его больнымъ, и боюсь, какъ-бы неожиданная вѣсть не вызвала бы новаго припадка. Послѣднее обстоятельство -- еще лишній поводъ для того, чтобы не я, а твой опекунъ сообщилъ ему обо всемъ. При его основательности и точности ему легко будетъ сговориться съ Джономъ, а со мной Джонъ всегда черезъ-чуръ чувствителенъ.
Роза, повидимому, убѣдилась этими доводами, а можетъ быть, ее успокоила мысль, что въ дѣло вмѣшается Груджіусъ. Что касается Эдвина, то онъ снова опустилъ руку въ карманъ, желая вынуть кольцо. Но его снова остановила прежняя мысль:-- "Зачѣмъ ей говорить о кольцѣ, разъ я долженъ вернуть его? Что прелестная и симпатичная дѣвушка, которая и безъ того огорчена тѣмъ, что ихъ дѣтскія грезы разбились и которая имѣетъ впереди и счастье и возможность сплести себѣ вѣнокъ счастья изъ иныхъ цвѣтовъ,-- что эта дѣвушка огорчится, увидя эти печальные брилліанты, вѣдь это несомнѣнно! Для чего-же огорчать ее? Вѣдь эти камни были символомъ разбитаго счастью и разбитыхъ надеждъ, вѣдь они (какъ сказалъ объ этомъ человѣкъ за видъ самый безчувственный) какая-то вѣчная иронія надъ любовью и надеждами. Зачѣмъ-же трогать ихъ? Пусть лежатъ! Онъ возвратитъ ихъ хозяину того самаго кабинета, въ которомъ онъ получилъ ихъ, а затѣмъ, пролежавъ извѣстное время въ ящикѣ, какъ символъ любви, какъ старыя письма и разныя другія эмблемы человѣческихъ чувствъ, они забудутся и, въ виду своей цѣнности, будутъ проданы, чтобъ вновь начать тотъ-же заколдованный кругъ.
Пусть лежатъ. Пусть лежатъ на его груди, никому невѣдомые. Сознательно или безсознательно, но таковы были тѣ побужденія, которыя привели Эдвина къ рѣшенію: "Пусть они лежатъ". И къ той массѣ невидимыхъ колецъ, которыя составляютъ звенья одной цѣпи всеобщей человѣческой судьбы, прибавилось съ этимъ его рѣшеніемъ еще одно звено, связывающее жизнь и съ землей и небомъ, новое звено, такое-же могучее и таинственное, какъ и другія.
Между тѣмъ, они ходили вдоль берега рѣки. Теперь разговоръ ихъ перешелъ на планы будущей жизни каждаго изъ нихъ. Онъ собирался поспѣшить со своимъ отъѣздомъ изъ Англіи, а она рѣшила остаться въ пансіонѣ миссъ Твинкльтонъ, по крайней мѣрѣ, пока тамъ будетъ Елена. Подругамъ предполагалось возможно осторожно сообщить печальную для нихъ новость, такъ-же и самой миссъ Твинкльтонъ. Конечно, всѣмъ разъяснили-бы, что Роза съ Эдвиномъ остаются и на будущее время самыми лучшими друзьями. И, дѣйствительно, они никогда еще не чувствовали между собой такого согласія, такой ясности, несмотря на то, что и онъ, и она высказались другъ другу не во всемъ: она ничего не сказала Эдвину о своемъ намѣреніи отказаться черезъ опекуна отъ уроковъ музыки съ Джасперомъ; онъ -- о своей тайной надеждѣ познакомиться и сблизиться съ Еленой Ландлессъ.
Бесѣдуя другъ съ другомъ, молодые люди продолжали свою прогулку до тѣхъ поръ, пока зимній день не сталъ клониться къ вечеру. Когда они повернули домой, солнце опустилось уже за рѣку, и старый городъ былъ весь освѣщенъ краснымъ отблескомъ заката.