Мистеръ Баундерби былъ богачъ: банкиръ, купецъ, фабрикантъ и еще Богъ вѣсть что. Человѣкъ крупный, громогласный, съ наглымъ взглядомъ и металлическимъ хохотомъ. Человѣкъ, сдѣланный изъ грубаго матеріала, который, казалось, былъ вытянутъ, чтобъ его хватило на такую громоздкую фигуру. Человѣкъ съ большой раздутой головой и выпуклымъ лбомъ, съ надувшимися жилами на вискахъ. Кожа у него на лицѣ была такъ туго натянута, что она какъ будто этимъ натяженіемъ держала его глаза открытыми, а брови вздернутыми кверху. Человѣкъ, похожій на раздутый воздушный шаръ, готовый улетѣть. Человѣкъ, который не могъ достаточно нахвалиться, что онъ обязанъ самому себѣ всѣмъ. Человѣкъ, который вѣчно хвастался своимъ прежнимъ, невѣжествомъ и нищетой, оглушая слушателей громоподобнымъ голосомъ, словно вырывавшимся изъ мѣднаго рупора. Человѣкъ, доходившій въ своемъ самоуничиженіи до бахвальства.
Будучи на годъ или на два моложе своего замѣчательнаго практическаго друга, мистеръ Баундерби казался, однако, старше. Къ его сорока семи, сорока восьми годамъ можно было бы прикинуть годковъ семь, восемь лишнихъ, не удививъ этимъ никого. Онъ не отличался обиліемъ волосъ, которые какъ будто разлетѣлись отъ его многословія, а то, что еще уцѣлѣло, торчало въ безпорядкѣ на головѣ, точно постоянно развеваемое хвастливостью своего обладателя.
Въ неуютной гостиной Стонъ-Лоджа, стоя на коврѣ и грѣясь у каминнаго огня, мистеръ Баундерби разговаривалъ съ мистриссъ Гредграйндъ; онъ сообщилъ ей, что въ тотъ день было его рожденіе. Гость стоялъ передъ каминомъ отчасти изъ за того, что осенній вечеръ былъ холоденъ, несмотря на яркое солнце, отчасти потому что подъ кровлей Стонъ-Лоджа всегда бродилъ призракъ сырости; отчасти потому, что здѣсь онъ занималъ выгодную позицію, откуда ему было легко господствовать надъ мистриссъ Гредграйндъ.
-- У меня не было башмака на ногѣ. Что же касается чулокъ, то я не зналъ ихъ даже по названію. День я проводилъ въ канавѣ, а ночь въ свиномъ хлѣву. Вотъ какимъ образомъ отпраздновалъ я свою десятую годовщину. Впрочемъ, канава не представляла для меня никакой новизны; вѣдь я и родился-то въ ней.
Мистриссъ Гредграйндъ, маленькая, тонкая, блѣдная, красноглазая женщина, настоящая груда всевозможныхъ шалей, воплощеніе невѣроятной слабости, духовной и тѣлесной, постоянно глотала лекарство безъ всякой пользы. Стоило ей обнаружить хотя бы малѣйшій признакъ возвращенія къ жизни, какъ ее тотчасъ ошеломлялъ ударъ какого ни будь тяжеловѣснаго факта. Слушая своего собесѣдника, она робко выразила надежду, что канава была, по крайней мѣрѣ, сухая.
-- Какъ бы не такъ! Мокра, какъ похлебка. Въ ней было на цѣлый футъ воды,-- отвѣчалъ мистеръ Баундерби.
-- Достаточно, чтобъ простудиться ребенку,-- замѣтила хозяйка дома.
-- Простудиться? Да я, должно быть, родился съ воспаленіемъ легкихъ и всего прочаго, что только способно воспаляться,-- возразилъ гость.-- Цѣлые годы, сударыня, былъ я несчастнѣйшимъ маленькимъ созданіемъ, до того хилымъ, что постоянно стоналъ и охалъ. Я ходилъ такимъ грязнымъ оборванцемъ, что вы, конечно, не согласились бы прикоснуться ко мнѣ даже щипцами.
Мистриссъ Гредграйндъ бросила томный взглядъ на каминные щипцы; то было самое подходящее дѣйствіе, какое могло подсказать ей ея крайнее умственное убожество.
-- Положительно не понимаю, какъ могъ я выдержать все это,-- продолжалъ Баундерби.-- Должно быть, моя рѣшительность преодолѣла обстоятельства. Впослѣдствіи у меня обнаружился твердый характеръ, и, вѣроятно, эти задатки были во мнѣ съ самаго рожденья. И вотъ, теперь я стою передъ вами, мистриссъ Гредграйндъ, какимъ вы меня знаете, и никому не обязанъ тѣмъ, что изъ меня вышло, кромѣ себя.