Мистриссъ Гредграйндъ мягкимъ и слабымъ голосомъ выразила надежду, что его мать...
-- Моя мать? Да она сбѣжала, сударыня!-- воскликнулъ гость.
Хозяйка дома, ошеломленная, по своему обыкновенію, оцѣпенѣла и не стала возражать.
-- Моя мать бросила меня у бабушки,-- продолжала Баундерби, а бабушка, насколько помнится, была самая порочная и гадкая старуха, какую только можно себѣ представить. Если мнѣ случайно дарили башмаки, она тотчасъ отнимала ихъ у меня, чтобы пропить. Какъ теперь помню, прежде чѣмъ стать съ постели и позавтракать, она выпивала четырнадцать рюмокъ водки натощакъ.
Мистриссъ Гредграйндъ, слабо улыбаясь и не подавая иныхъ признаковъ жизни, сильно смахивала (какъ всегда) на тусклое изображеніе на плохо исполненномъ и слабо освѣщенномъ транспарантѣ.
-- Моя бабушка держала мелочную лавочку,-- разглагольствовалъ дальше гость,-- и укладывала меня спать въ ящикъ изъ-подъ яицъ. Вотъ какова была колыбель моего дѣтства. Едва я подросъ настолько, что могъ убѣжать, я, разумѣется, удралъ отъ нея. Изъ меня вышелъ маленькій бродяга; вмѣсто того, чтобы голодать и терпѣть колотушки отъ одной старухи, я голодалъ не меньше и выносилъ побои отъ людей всѣхъ возрастовъ. И эти люди были вполнѣ правы; ничто не обязывало ихъ поступать иначе; я былъ язвой, обузой и сущей чумой; мнѣ самому это хорошо извѣстно.
Гордость по поводу того, что нѣкогда онъ достигъ такого высокаго соціальнаго отличія, что имѣлъ право назваться язвой, обузой и чумой, могла быть удовлетворена лишь звонкимъ троекратнымъ повтореніемъ этой похвальбы.
-- Вѣроятно, мнѣ было предназначено пройти черезъ это, миссисъ Гредграйндъ. Какъ бы то ни было, сударыня, но я вышелъ побѣдителемъ изъ тяжкаго испытанія. Я выкарабкался изъ болота, хотя никто не кидалъ мнѣ спасительной веревки. Бродяга, посыльный, опять бродяга, потомъ работникъ, носильщикъ, конторщикъ, управляющій, мелкій компаньонъ фирмы, Джозія Баундерби изъ Коктоуна. Вотъ ступени, приведшія меня на вершину. Джозія Баундерби изъ Коктоуна выучился разбирать буквы по лавочнымъ вывѣскамъ, а узнавать время по башеннымъ часамъ на колокольнѣ св. Джидьса въ Лондонѣ подъ руководствомъ пьянаго калѣки, отъявленнаго вора и неисправимаго лодыря. Толкуйте послѣ того Джозіи Баундерби изъ Коктоуна о вашихъ окружныхъ школахъ, о вашихъ образцовыхъ и нормальныхъ школахъ и о какихъ угодно выдумкахъ то этой части,-- Джозія Баундерби изъ Коктоуна скажетъ вамъ просто и прямо, коротко и ясно,-- вѣдь, онъ не пользовался этими преимуществами!-- "давайте намъ людей съ крѣпкой головой и сильными кулаками". Конечно, житейская школа, пройденная имъ, годится не для всякаго, онъ это отлично знаетъ, но таково было полученное имъ воспитаніе. И вы можете заставить его проглотить кипящее сало, но никогда не заставите утаить ни единаго факта изъ его жизни.
Разгорячившись, когда онъ дошелъ до этого пункта, Джозія Баундерби изъ Коктоуна остановился въ своихъ разглагольствованіяхъ. Онъ умолкъ какъ разъ въ ту минуту, когда его отмѣнно практическій другъ вошелъ въ комнату въ сопровожденіи двухъ преступниковъ. При видѣ гостя, практическій другъ остановился въ свою очередь и бросилъ на Луизу укоризненный взглядъ, ясно говорившій: "Вотъ тебѣ твой Баундерби!"
-- Ну, что случилось?-- выпалилъ Баундерби.-- Почему юный Томасъ такой унылый?