-- Какой вы, однако, потѣшный шуринъ!
-- Какой потѣшный зять старикашка Баундерби, должно быть, хотѣли вы сказать!-- поправилъ Томъ.
-- Однако, вы насмѣшникъ, какъ я посмотрю!-- замѣтилъ мистеръ Джемсъ Гартхаузъ.
Было что то необычайно пріятное въ короткости съ такимъ жилетомъ; въ звукѣ этого голоса, называвшаго васъ запросто Томомъ, въ этомъ быстромъ сближеніи на дружескую ногу съ парою такихъ бакенбардъ... И Томъ почувствовалъ крайнее самодовольство.
-- О, мнѣ наплевать на старикашку Баундерби, если вы намекаете на это! Я всегда называлъ его старымъ хрѣномъ за глаза и всегда думалъ о немъ не иначе, какъ о старомъ хрѣнѣ. И теперь у меня нѣтъ никакой охоты оказывать ему учтивость. Это было бы немножко поздно.
-- Мнѣ то все равно,-- возразилъ Джемсъ; но при женѣ, знаете, вамъ надо быть поосторожнѣе.
-- При женѣ?-- подхватилъ Томъ. При сестрѣ то моей Лу? Еще бы!
Онъ засмѣялся и прихлебнулъ прохладительнаго питья.
Джемсъ Гартхаузъ продолжалъ стоять на томъ же мѣстѣ, прислонившись спиной къ камину, въ той же небрежной позѣ, покуривая сигару, и смотрѣлъ на олуха, внутренно потѣшаясь, точно онъ казался самому себѣ демономъ обольстителемъ, которому стоитъ только захотѣть, чтобъ глупый малый отдалъ ему свою душу. И въ самомъ дѣлѣ Томъ какъ будто подчинялся магическому вліянію. Сначала онъ смотрѣлъ на своего собесѣдника раболѣпно, потомъ съ восхищеніемъ, наконецъ, онъ взглянулъ на него смѣло, и развязно протянулъ одну ногу вдоль дивана.
-- Сестра Лу?-- повторилъ Томъ. Да она никогда не любила старика Баундерби.