-- Это я убѣдилъ сестру,-- произнесъ онъ съ внушительнымъ видомъ превосходства.-- Меня сунули въ банкъ стараго хрыча, (куда меня, конечно, нисколько не тянуло) и я зналъ, что мнѣ придется солоно, если Лу спровадитъ постылаго жениха. Вотъ я и высказалъ ей свои желанія, она же исполнила ихъ. Для меня она готова на что угодно. Вѣдь, это было очень храбро съ ея стороны, не правда ли?
-- Это было восхитительно, Томъ.
-- Для нея-то собственно этотъ вопросъ былъ совсѣмъ не такъ важенъ, какъ для меня,-- хладнокровно продолжалъ Томъ.-- Вѣдь, отъ этого зависѣла моя свобода, мое спокойствіе и, пожалуй, карьера; она же все равно никого не любила. Да и оставаться дома было для нея все равно, что сидѣть въ тюрьмѣ; особенно послѣ моего ухода. Въ сущности сестра ничѣмъ не жертвовала для меня, такъ какъ не любила никого другого, но все же это былъ славный поступокъ съ ея стороны.
-- Прямо превосходно. И она, повидимому, не раскаивается?
-- О,-- подхватилъ Томъ съ покровительственно-презрительнымъ видомъ,-- она настоящая дѣвчонка! Дѣвчонки вездѣ умѣютъ примѣняться къ обстоятельствамъ. Она устроилась въ жизни, и ей все равно. Она ко всему равнодушна. Впрочемъ, хотя Лу и дѣвчонка, но не. заурядная. Она способна замкнуться въ себѣ и думать безъ конца; я часто видѣлъ, какъ она сидѣла у камина, глядя на огонь, иногда цѣлый часъ безъ перерыва.
-- Да неужели? Значитъ, у нея свои собственные рессурсы,-- замѣтилъ Гартхаузъ, спокойно продолжая курить.
-- Ну, не. особенно-то они значительны,-- возразилъ Томъ;-- родитель напичкалъ ее всякой трухой, въ родѣ сухихъ костей и опилокъ. Такова его система.
-- Значитъ, воспиталъ дочку по своему образцу?-- высказалъ свое предположеніе. Гартхаузъ.
-- Дочку? Не одну ее, а также и остальныхъ. Вѣдь, и я воспитанъ на этотъ ладъ.
-- Не можетъ быть!