-- Могу васъ увѣрить,-- подтвердилъ олухъ, покачивая головой.-- Я хочу сказать, мистеръ Гартхаузъ, что когда оставилъ родительскій домъ и поступилъ къ старику Баундерби, то былъ дуракъ-дуракомъ и зналъ жизнь не больше какой нибудь устрицы.
-- Полноте, Томъ! Мнѣ, право, не вѣрится. Это вы только ради краснаго словца.
-- Честное слово,-- увѣрялъ олухъ.-- Я говорю серьезно и не думаю шутить.
Нѣкоторое время онъ курилъ съ большою важностью и достоинствомъ, а потомъ прибавилъ снисходительнымъ тономъ:
-- Разумѣется, съ тѣхъ поръ я понабрался опыта, не стану отрицать. Но этимъ я обязанъ самому себѣ, а не родителю.
-- А ваша интеллигентная сестрица?
-- Моя интеллигентная сестрица застряла тамъ же, гдѣ была. Она, обыкновенно, жаловалась мнѣ, что ей будетъ нечѣмъ помянуть молодость, не такъ, какъ другимъ дѣвушкамъ. Не знаю, удалось ли ей примириться съ этимъ обстоятельствомъ. Но Лу все равно,-- прибавилъ Томъ съ проницательнымъ видомъ, попыхивая сигарой. Дѣвчонки всегда умѣютъ приноровиться къ своей жизни
-- Зайдя вчера вечеромъ въ банкъ за адресомъ мистера Баундерби, я нашелъ тамъ одну древнюю леди, которая, повидимому, ужасно восхищается вашей сестрой,-- замѣтилъ мистеръ Джемсъ Гартхаузъ, бросая окурокъ сигары
-- Старуху Спарситъ!--подтвердилъ Томъ; -- развѣ вы ужъ успѣли съ ней повидаться?
Его другъ утвердительно кивнулъ головой. Томъ вынулъ сигару изо-рта, чтобъ съ большей выразительностью прищурить глазъ (который что-то плохо повиновался ему), и дать себѣ нѣсколько щелчковъ въ носъ.