-- Мое несчастное дитя!...-- вымолвилъ опять мистеръ Гредграйндъ, дѣлая усиліе объясниться съ Луизой, что было ужасно трудно. Наконецъ, собравшись съ духомъ, онъ началъ снова:
-- Напрасно старался бы я, Луиза, выразить тебѣ, насколько былъ удрученъ тѣмъ, что обрушилось на меня вчера вечеромъ; я и теперь жестоко подавленъ случившимся. Почва ускользаетъ у меня изъ подъ ногъ. Единственная опора, на которую я полагался, единственная крѣпость, казавшаяся мнѣ несокрушимой, рухнула въ одну минуту подо мною. Я ошеломленъ такими открытіями. Для меня это не вопросъ мелочнаго самолюбія, но я долженъ сознаться, что ударъ, постигшій меня вчера, слишкомъ тяжелъ, слишкомъ тяжелъ...
Луиза не могла его утѣшить; вся ея жизнь была разбита вдребезги, какъ корабль, наскочившій на утесъ.
-- Не стану говорить, Луиза, что еслибъ по счастливой случайности, ты пораньше открыла мнѣ глаза, это было бы гораздо лучше для насъ обоихъ; лучше для твоего спокойствія и для моего собственнаго. Но я сознаю, что вызывать дѣтей на откровенность не входило въ программу моего воспитанія. Я провѣрилъ мою... мою систему самъ про себя и примѣнялъ ее со всею строгостью, а теперь долженъ нести отвѣтственность за ея недостатки. Умоляю. тебя только вѣрить, мое любимое дитя, что я дѣйствовалъ такъ ради твоей пользы и твоего блага.
Онъ говорилъ серьезно и -- надо отдать ему справедливость -- говорилъ искренно. Измѣряя бездонныя глубины казенной мѣрой, прикладывая ко всей вселенной свой заржавѣвшій циркуль, онъ воображалъ, что совершаетъ нѣчто великое. Въ предѣлахъ своей короткой привязи онъ топтался на мѣстѣ, попирая ногами цвѣты человѣческаго существованія, но дѣйствовалъ такъ съ большимъ простосердечіемъ, чѣмъ множество бездушныхъ горл(тновъ его партіи.
-- Я вполнѣ вѣрю тебѣ, отецъ. Я знаю, что всегда была твоей любимицей, что ты имѣлъ въ виду устроить мое счастіе. Я никогда не порицала тебя и не стану порицать.
Онъ взялъ ея протянутую руку и удержалъ въ своей.
-- Милая, я просидѣлъ всю ночь напролетъ у своего письменнаго стола, размышляя о томъ, что произошло между нами. Вникнувъ въ твой характеръ, вникнувъ въ то, что стало извѣстно мнѣ такъ недавно и что ты таила отъ меня цѣлые годы, сообразивъ, подъ какимъ непосредственнымъ давленіемъ это вырвалось у тебя наружу, я пришелъ къ тому выводу, что ошибался и не могу больше довѣрять самому себѣ.
Онъ могъ бы прибавить еще многое, глядя на жалкое лицо дочери, обращенное къ нему. Но вмѣсто всякаго добавленія мистеръ Гредграйндъ осторожно откинулъ со лба ея спутанные волосы своею рукой. Такія ничтожныя проявленія нѣжности, обыкновенныя у другого человѣка, имѣли здѣсь большое значеніе; и Луиза приняла ихъ, какъ знакъ глубокаго раскаянія.
-- Но,-- медленно и нерѣшительно продолжалъ мистеръ Гредграйндъ, точно подавленный своею безпомощностью,-- если у меня есть поводъ не довѣрять себѣ въ прошломъ, то, значитъ, я не могу довѣрять себѣ больше ни въ настоящемъ, ни въ будущемъ. Говоря откровенно, такъ оно и есть. Не дальше, какъ сутки тому назадъ я былъ далекъ отъ этой мысли, но теперь чувствую, что едва ли способенъ оправдать твое довѣріе, едва ли сумѣю отвѣтить, какъ слѣдуетъ, на горячую мольбу, съ которой ты пришла ко мнѣ; едва ли я обладаю вѣрнымъ инстинктомъ -- если допуститъ, что существуетъ такое свойство въ природѣ -- который указалъ бы мнѣ, какъ тебѣ помочь, какъ вывести тебя на истинный путь, дитя мое.