Луиза лежала, отвернувшись и прикрывая согнутымъ локтемъ лицо, такъ что отецъ не могъ его видѣть. Вся порывистость и горячность улеглись въ ней; однако, хотя она и смягчилась, но не плакала. Между тѣмъ съ ея отцомъ произошла настолько рѣзкая перемѣна, что теперь онъ былъ бы радъ увидѣть ее въ слезахъ.

-- Есть люди,-- продолжалъ онъ съ прежней нерѣшительностью,-- по словамъ которыхъ, мудрость не одинакова; они увѣряютъ, что существуетъ мудрость головы и мудрость сердца. Я съ этимъ не соглашался, но, какъ много было сказано сейчасъ, теперь я больше не вѣрю себѣ. Я всегда полагалъ, что человѣкъ можетъ прожить одной головою; однако, теперь вижу, что это примѣнимо не ко всѣмъ. Какъ могу я осмѣлиться теперь утверждать противное! Что если мудрость сердца заключается именно въ томъ, чѣмъ я пренебрегъ при твоемъ воспитаніи, если оно и есть тотъ безошибочный инстинктъ, Луиза, который нуженъ...

Онъ высказалъ это съ большимъ сомнѣніемъ, какъ будто и теперь ему было трудно допустить подобную возможность. Дочь не отвѣтила ни слова; она лежала молча на постели по прежнему полуодѣтая, почти въ томъ же видѣ, какъ вчера вечеромъ, когда она рухнула на полъ въ кабинетѣ отца.

-- Луиза,-- началъ онъ опять, касаясь рукой ея волосъ,-- послѣднее время, моя дорогая, я часто отлучался изъ дому; и хотя твоя сестра воспитывалась по той же... системѣ (это слово какъ будто застряло у него въ горлѣ), но послѣдняя неизбѣжно измѣнилась, благодаря постороннему вліянію, въ данномъ случаѣ съ младенческихъ лѣтъ. Скажи мнѣ -- я спрашиваю тебя въ полномъ невѣдѣніи и отложивъ въ сторону всякую гордость -- скажи мнѣ, дочь моя, не къ лучшему ли это для нашей Дженъ?

-- Отецъ,-- отвѣчала Луиза, не шевелясь,-- если въ ея юной душѣ пробудилась гармонія, молчавшая въ моей до тѣхъ поръ, пока она разрѣшилась диссонансомъ, пускай Дженъ благодаритъ Бога и идетъ своимъ болѣе счастливымъ путемъ, считая величайшимъ благомъ для себя, что она избѣгла моей участи.

-- Дитя мое, дитя мое!-- воскликнулъ мистеръ Гредграйндъ съ растерянностью отчаянія,-- я несчастнѣйшій человѣкъ, мнѣ невыносимо видѣть твое горе! Что въ томъ, что ты не упрекаешь меня, если я самъ такъ горько упрекаю себя!-- Онъ поникъ головою и заговорилъ съ нею тихимъ голосомъ: -- Луиза, я догадываюсь, что вокругъ меня въ этомъ домѣ медленно совершалась какая-то перемѣна, которой я былъ обязанъ единственно любви и благодарности одного существа. Какъ по твоему, могло ли втихомолку сердце сдѣлать то, чѣмъ пренебрегъ разумъ и чего онъ не могъ совершитъ? Можетъ ли это произойти?

Молодая женщина молчала.

-- Мнѣ нечѣмъ тутъ гордиться, Луиза. Да и могу ли я быть надменнымъ, когда ты сломлена на моихъ глазахъ въ цвѣтѣ лѣтъ! Но можетъ ли это быть такъ? Не ошибаюсь ли я, моя дорогая?

Онъ еще разъ взглянулъ на Луизу въ ея безпомощномъ одиночествѣ и вышелъ изъ комнаты, не прибавивъ больше ни слова. Вскорѣ послѣ его ухода Луиза услыхала легкіе шаги за дверью и догадалась, что кто-то стоитъ возлѣ ея кровати. Она не подняла головы. При одной мысли о томъ, что Сэсси увидитъ ее въ такомъ жалкомъ поолженіи, при одномъ воспоминаніи о сострадательномъ взглядѣ, нѣкогда возмутившемъ ее такъ глубоко, глухой гнѣвъ вспыхивалъ въ ея душѣ, какъ недобрый огонь. Всякая сила, не находящая себѣ исхода, производить взрывъ и опустошеніе. Воздухъ, благодѣтельной для земли, вода и тепло, способствующія ея плодородію, взрываютъ ее, когда они сдавлены въ ея нѣдрахъ. Такъ было и съ Луизой: ея лучшія достоинства, такъ долго подавляемыя въ ней, породили мрачное ожесточеніе, направленное противъ лучшаго друга.

Къ счастію, она почувствовала нѣжное прикосновеніе къ своей шеѣ и поняла, что Сэсси считаетъ ее спящей. Ласковая рука невольно успокоила гнѣвъ ея души. Пускай же она будетъ тутъ, пускай обниметъ ее!