-- Въ дружественномъ духѣ, надѣюсь?-- возразилъ мистеръ Пексниффъ.-- Простите меня... но онъ подъ кровомъ моего гостепріимства...
-- Я сказалъ, что хочу его видѣть. Еслибъ я былъ расположенъ недружественно, то сказалъ бы противное.
-- Конечно, почтенный сэръ, вы бы такъ сдѣлали. Вы олицетворенная откровенность. Онъ сію минуту явится.
Пексниффъ пошелъ за Джонсомъ и возвратился съ нимъ не ранѣе, какъ черезъ четверть часа. Въ продолженіе этого промежутка, явились обѣ миссъ Пексниффъ, и столъ былъ готовъ для подкрѣпленія силъ путешественниковъ.
Какъ мистеръ Пексниффъ ни старался внушить Джонсу необходимость вести себя почтительно въ присутствіи дяди, и какъ лукавый Джонсъ ни понималъ это самъ, но все таки наружность и манеры молодого человѣка, когда онъ вошелъ въ гостиную, были весьма непривлекательны. Никакое человѣческое лицо не выражало, можетъ быть, такой смѣси недовѣрчивости и искательства, страха и дерзости, упрямства и старанія казаться смиренникомъ, какъ лицо Джонса въ то время, когда, поднявъ на Мартина потупленные взоры, онъ снова опустилъ ихъ, складывалъ и разводилъ руки и перекачивался со стороны въ сторону, ожидая, чтобъ съ нимъ заговорили.
-- Племянникъ,-- сказалъ старикъ: -- я слыхалъ, что ты былъ добрымъ сыномъ.
-- Какъ сыновья вообще, я полагаю,-- отвѣчалъ Джонсъ.-- Не лучше, но и не хуже другихъ.
-- Ты былъ образцомъ сыновей, какъ мнѣ сказывали,-- продолжалъ старый Мартинъ, взглянувъ на Пексниффа.
-- Гм! Я былъ всегда такимъ же добрымъ сыномъ, какъ вы добрымъ братомъ.
-- Твои слова жестоки, но ты огорченъ,-- возразилъ Мартинъ послѣ краткаго молчанія.-- Дай мнѣ руку.