Должно сознаться, что во снѣ или на яву положеніе Тома относительно Мери Грегемъ, было весьма неловко. Чѣмъ больше онъ ее видѣлъ, тѣмъ больше, восхищался ея красотою, умомъ и любезными качествами, которыя черезъ нѣсколько дней водворили что то въ родѣ добраго согласія даже въ терзаемомъ раздоромъ семействѣ Пексниффа. Когда Мери говорила, Томъ удерживалъ дыханіе и прислушивался съ жадностью; когда пѣла, онъ сидѣлъ какъ околдованный. Она коснулась его органа, и этотъ инструментъ сдѣлался для него вещью болѣе чѣмъ священною.
Затруднительное положеніе Тома Пинча стало еще опаснѣе отъ того, что между имъ и Мери не произошло ни малѣйшаго разговора касательно молодого Мартина, хотя Пинчъ, помня свое обѣщаніе, и старался доставлять ей къ тому случаи всякаго рода. Рано утромъ и поздно вечеромъ онъ приходилъ въ церковь, являлся въ любимыхъ мѣстахъ ея прогулокъ -- на лугахъ, въ саду, въ деревнѣ,-- вездѣ, гдѣ можно было бы говорить на свободѣ. Но нѣтъ: она тщательно избѣгала такихъ встрѣчъ, или приходила туда не одна. Невозможно было предполагать, чтобъ она питала къ Тому недовѣрчивость или нерасположеніе, потому что она не упускала случая оказывать ему самую деликатную и непритворную ласковость. Неужели же она забыла Мартина или никогда не чувствовала къ нему взаимности? Томъ краснѣлъ при такихъ предположеніяхъ и съ негодованіемъ отвергалъ ихъ.
Во все это время, старый Мартинъ приходилъ къ Пексниффамъ или уходилъ отъ нихъ по своему чудному обычаю; онъ обыкновенно садился среди всѣхъ, погруженный въ размышленія, и не говорилъ ни съ кѣмъ ни слова. Онъ быль нелюдимъ, но не своенравенъ, не брюзгливъ. Больше всего нравилось ему то, когда вокругъ его всѣ продолжали заниматься, чѣмъ кому хотѣлось, не обращая на него вниманія, оставляя его въ покоѣ за книгою и не стѣсняя себя нисколько его присутствіемъ. Если не обращались съ какими нибудь вопросами прямо къ нему, онъ никогда не обнаруживалъ, что пользуется чувствами слуха или зрѣнія. Невозможно было угадать, кѣмъ именно онъ интересовался, и даже интересовался ли онъ кѣмъ бы то ни было.
Однажды веселая Мерси, сидѣвшая съ потупленными глазами подъ тѣнистымъ деревомъ на кладбищѣ, куда она скрылась, утомившись многоразличными опытами надъ долготерпѣньемъ своего жениха, почувствовала, что кто то стоитъ передъ нею. Поднявъ глаза, она увидѣла съ удивленіемъ самого старика Мартина. Онъ сѣлъ подлѣ нея на траву и началъ разговоръ слѣдующими словами:
-- Когда будетъ ваша свадьба?
-- О, милый мистеръ Чодзльвитъ! Право, не знаю! Надѣюсь, что еще не скоро.
-- Вы надѣетесь?
Хотя старикъ произнесъ это весьма серьезно, но она приняла вопросъ его за шутку и начала смѣяться.
-- Послушайте,-- сказалъ старикъ съ необыкновенною ласковостью:-- вы молоды, хороши собою и, я надѣюсь, добродушны! Хотя вы и вѣтрены и любите вѣтреничать, но вѣдь у васъ есть же сердце.
-- И еще не отдала его цѣликомъ, могу вамъ сказать,-- возразила Мерси, лукаво кивнувъ ему головою и щипля траву.