-- Благодарю васъ,-- сказалъ Пексниффъ:-- я ухожу; но прежде нежели васъ оставлю, прошу позволенія говорить; скажу болѣе, мистеръ Чодзльвитъ: я хочу и долженъ быть выслушанъ. Нисколько не дивлюсь тому, что вы мнѣ сказали; все это весьма естественно, и большую часть этого я зналъ напередъ. Я не скажу,-- продолжалъ онъ, вынимая носовой платокъ и мигая, какъ будто невольно, обоими глазами:-- не стану увѣрять васъ, что вы то мнѣ ошиблись. При теперешнемъ расположеніи вашего духа, я бы этого ни за что не сказалъ. Я бы даже желалъ быть иначе созданнымъ, чтобъ быть въ силахъ подавить этотъ невольный признакъ слабости, которой не могу скрыть отъ васъ, но которая меня унижаетъ, и которую я прошу васъ извинить. Мы скажемъ, если вамъ угодно,-- продолжалъ онъ съ нѣжностью:-- что онъ происходитъ отъ табака, нюхательныхъ солей или спиртовъ, луку или чего бы то ни было, кромѣ настоящей причины.
Здѣсь онъ на минуту пріостановился и закрылъ лицо платкомъ; потомъ, слабо улыбаясь, и придерживаясь за кровать, снова началъ:
-- Но, мистеръ Чодзльвитъ, забывая о себѣ, я обязанъ своей репутаціи -- я имѣю ее, дорожу ею, и передамъ ее въ наслѣдство моимъ дочерямъ -- я обязанъ сказать вамъ въ пользу другого лица, что поведеніе ваше неправо, безчеловѣчно, противоестественно! Скажу вамъ, не страшась вашего гнѣва, что вы не должны забывать своего внука, молодого Мартина, которому сама природа даетъ право на ваши попеченія. Вы должны позаботиться о будущности этого молодого человѣка, и вы это сдѣлаете! Я думаю,-- сказалъ онъ, глядя на перо и чернильницу:-- что вы уже это сдѣлали. Да благословитъ васъ за это Богъ! Да благословитъ Онъ васъ за то, что вы меня ненавидите! Покойной ночи.
Сказавъ это, онъ сдѣлалъ рукою торжественною привѣтствіе и, положивъ ее снова за пазуху, удалился. Онъ былъ растроганъ, но шелъ твердо; подверженный слабостямъ обыкновенныхъ смертныхъ, онъ былъ поддержанъ совѣстью.
Мартинъ лежалъ нѣсколько времени съ выраженіемъ безмолвнаго удивленія, смѣшаннаго съ бѣшенствомъ; наконецъ онъ прошепталъ:
-- Что бы это значило? Неужели этотъ лживый мальчикъ избралъ его своимъ орудіемъ? Почему же нѣтъ? Онъ былъ противъ меня вмѣстѣ съ прочими,--всѣ они птицы одного полета. Еще заговоръ! О, эгоизмъ, эгоизмъ! Куда не обернись, вездѣ одно и то же.
Въ это время, блуждающіе глаза его остановились на сожженой бумагѣ.
-- Еще завѣщаніе составленное и уничтоженное! Ничто не рѣшено, ничего не сдѣлано, а я могъ умереть въ эту ночь! Вижу, на какое гадкое употребленіе эти деньги пойдутъ наконецъ!-- кричалъ онъ, почти метаясь на постели.-- Преисполнивъ горечью всю мою жизнь, онѣ расплодятъ и послѣ смерти моей раздоръ и злыя страсти. Такъ всегда бываетъ. Какіе процессы вырастаютъ изъ могилъ богатыхъ каждый день; сколько является ненависти, обмана, клеветы между ближайшими родственниками! О, эгоизмъ, эгоизмъ! Всякій для себя и никто для меня!
Эгоизмъ! А развѣ его мало было въ размышленіяхъ и исторіи Чодзльвита?