Почтенный мистеръ Пексниффъ, простившись, какъ въ предыдущей главѣ было сказано, съ своимъ родственникомъ, ушелъ домой и не выходилъ цѣлые три дня; иногда только онъ прогуливался далѣе предѣловъ своего сада, въ ожиданіи, не позоветъ ли его больной его родственникъ, движимый раскаяніемъ; онъ рѣшился простить его во что бы ни стало и любить его не смотря ни на что. Но упорство суроваго старика было такъ велико, что онъ и не думалъ каяться. Четвертый день нашелъ мистера Пексниффа еще болѣе удаленнымъ отъ своей христолюбивой цѣли, нежели первый.
Впродолженіе этого промежутка, онъ посѣщалъ "Дракона" во всякое время дня и ночи, и, платя добромъ за зло, выказывалъ самое искреннее участіе въ выздоровленіи упрямаго страдальца до такой степени, что мистриссъ Люпенъ рѣшительно растаяла отъ его безкорыстной заботливости и пролила много слезъ удивленія и восторга, тѣмъ болѣе, что онъ особенно часто замѣчалъ ей, что онъ сдѣлалъ бы то же самое для всякаго посторонняго, для всякаго нищаго.
Въ то же время старый Мартинъ Чодзльвитъ оставался взаперти въ своей комнатѣ, не видясь ни съ кѣмъ, кромѣ своей спутницы, и только изрѣдка принимая къ себѣ хозяйку. Но лишь только она входила, Мартинъ притворялся засыпающимъ. Онъ не говорилъ ни съ кѣмъ, кромѣ Мери, и то тогда лишь, когда они оставались наединѣ, хотя мистеръ Пексниффъ, напрягавшій часто попустому всѣ силы своего, слуха при подслушиваніи у дверей, и увѣрялъ, что Мартинъ иногда дѣлается необыкновенно разговорчивымъ.
На четвертый вечеръ Пексниффъ подошелъ къ прилавку "Дракона" и, не найдя за нимъ мистриссъ Люпенъ, отправился прямо наверхъ, съ христолюбивою цѣлью приложить свое ухо еще разъ къ замочной скважинѣ и узнать, что подѣлываетъ жестокосердый его родственникъ. Случилось такъ, что мистеръ Пексниффъ, проходя но корридору на ципочкахъ къ лучу свѣта, выходившему туда обыкновенно сквозь замочную скважину изъ спальни старика, замѣтилъ, что лучъ этотъ не выходилъ болѣе; полагая, что, можетъ быть, скрытный паціентъ закрылъ его изъ недовѣрчивости изнутри, онъ поспѣшно наклонился, чтобъ въ этомъ удостовѣриться, какъ голова его вдругъ пришла въ столь сильное столкновеніе съ другою головою, что онъ вскрикнулъ отъ боли. Тотчасъ же послѣ этого, онъ почувствовалъ себя схваченнымъ за горло чѣмъ то, пахнувшимъ какъ смѣсь нѣсколькихъ мокрыхъ зонтиковъ, пивной бочки, боченка съ горячимъ пуншемъ и лачки крѣпкаго курительнаго табака. Существо, издававшее такой запахъ, повлекло его внизъ по лѣстницѣ къ. прилавку "Синяго Дракона", и тамъ мистеръ Пексниффъ увидѣлъ себя въ рукахъ какого то незнакомаго джентльмена самой странной наружности, который одною рукою держалъ его, а другою потиралъ себѣ голову и смотрѣлъ на него, Пексниффа, весьма недружелюбно.
Господинъ этотъ казался весьма грязнымъ и непривлекательнымъ. Про одежду его можно было сказать, что она не доходила ни до какихъ крайностей; пальцы далеко высовывались изъ перчатокъ, и подошвы непристойнымъ образомъ отдѣлялись отъ верхней части сапоговъ; панталоны -- нѣкогда ярко-синяго цвѣта, но отъ времени поблѣднѣвшіе -- далеко не доходили до низу и были такъ туго растянуты между подтяжками и штрипками, что ежеминутно грозили разлетѣться около колѣнъ. Синій сюртукъ военнаго покроя былъ застегнетъ снизу до подбородка; галстухъ неопредѣленнаго цвѣта гармонировалъ съ остальною частью туалета, а шляпа дошла до такою состоянія, что никто не рѣшилъ бы сразу, какого цвѣта она была первоначально, чернаго или бѣлаго. Онъ носилъ усы, густые, взъерошенные, въ самомъ свирѣпомъ и сатанинскомъ вкусѣ, а на головѣ огромные растрепанные волосы. Ensemble этого господина былъ весьма грязенъ, дерзокъ, размашистъ и низокъ.
-- Ты подслушивалъ у двери, негодяй!-- крикнулъ этотъ джентльменъ.
Мистеръ Пексниффъ оттолкнулъ его и сказалъ:
-- Удивляюсь, куда дѣвалась мистриссъ Люпенъ! Знаетъ ла эта добрая женщина, что здѣсь есть человѣкъ, который...
-- Стой,-- воскликнулъ усатый джентльменъ:-- она объ этомъ знаетъ! Что жъ далѣе?
-- Что жь далѣе, сударь? Да знаете ли вы, что я другъ и родственникъ этого больного джентльмена? Что я его покровитель, его...