-- Любезнѣйшій,-- вскричалъ Тиггъ, трепля его по плечу,-- я рукоплещу вашей откровенности! Если такіе люди, какъ мы съ вами, будутъ говорить безъ обиняковъ, прямо, то всякое недоумѣніе невозможно. Зачѣмъ мнѣ скрывать отъ васъ то, что вы сами хорошо знаете, но о чемъ толпѣ и не снится? Мы, компаніи, всѣ хищныя птицы -- не иначе. Вопросъ въ томъ, можемъ ли мы служить вамъ, служа въ то же время себѣ; можемъ ли, дѣлая своему гнѣзду двойную подбивку, дать вашему ординарную. Вотъ вся наша тайна! Вы теперь за нашими кулисами. Мы будемъ дѣйствовать съ вами на чистоту, если нельзя дѣйствовать иначе.
Мы уже замѣтили прежде, что лукавство имѣетъ свою простоту, какъ и невинность, и что во всемъ, гдѣ нужна была вѣра въ плутовство, Джонсъ былъ легковѣрнѣйшимъ изъ смертныхъ. Еслибъ Тиггъ вздумалъ предъявлять притязанія на высокую честность, то будь онъ хоть образцомъ добродѣтели, Джонсъ сталъ бы его подозрѣвать; но когда онъ принялся за дѣло въ духѣ собственныхъ понятій Джонса, молодой человѣкъ началъ чувствовать, что Тиггъ малый пріятный, съ которымъ можно говорить откровенно.
Джонсъ принялъ болѣе нахальное положеніе на креслахъ и сказали съ улыбкою:
-- Вы для дѣла человѣкъ недурной, мистеръ Монтегю. Вы умѣете, приниматься за него.
-- Та, та, та, мистеръ Чодзльвитъ; вѣдь мы не дѣти, а люди взрослые, надѣюсь!
Джонсъ кивнулъ головою въ знакъ согласія и потомъ, раскинувъ ноги какъ можно шире, сказалъ:
-- По правдѣ сказать...
-- Не говорите о правдѣ, она такъ походитъ на мороченье,-- прервалъ Тиггъ, оскаля зубы.
Очарованный этимъ замѣчаніемъ, Джонсъ продолжалъ:
-- Ну, такъ дѣло въ томъ...