Если друзья Марка усердно ухаживали за больнымъ Мартиномъ, то сдѣлались въ двадцать разъ усерднѣе въ попеченіяхъ своихъ о самомъ Маркѣ. Теперь Мартину пришла очередь трудиться, сидѣть подлѣе больного, бодрствовать и прислушиваться въ теченіе долгихъ, темныхъ ночей ко всякому звуку этой мрачной глуши; выслушивать бѣднаго Марка Тэпли, какъ онъ въ бреду игралъ въ кегли въ "Драконѣ", пускался въ любовныя объясненія съ мистриссъ Люпенъ, добывалъ себѣ "морскія ноги" и "Скрю", странствовалъ съ Томомъ Пинчемъ по дорогамъ Англіи и выжигалъ пни въ Эдемѣ...
Но когда Мартинъ давалъ ему питье или лекарство, или возвращался въ домъ послѣ какихъ нибудь хлопотъ, мистеръ Тэпли прояснивался и кричалъ: "Мнѣ весело, сударь, мнѣ весело!"
Когда Мартинъ размышлялъ объ этомъ и глядѣлъ на лежачаго Марка, который ни разу не упрекнулъ его даже изъявленіемъ сожалѣнія, что послѣдовалъ за нимъ, никогда не ропталъ и всегда старался сохранить бодрость и мужество, Мартинъ начиналъ думать, отчего бы человѣкъ этотъ, котораго жизнь не имѣла преимуществъ его собственной жизни, такъ далеко различался отъ него? Ухаживанье за страдальцемъ, котораго онъ недавно еще видѣлъ такимъ бодрымъ и дѣятельнымъ, навело его на невольный вопросъ о томъ, какая разница между нимъ и его Ком.?
Частое пребываніе въ ихъ домѣ пріятельницы Марка, съ которою они вмѣстѣ плавали по Атлантическому Океану, внушило Мартину мысль, что, помогая тогда ей, Маркъ поступалъ совсѣмъ не такъ, какъ онъ самъ. Иногда приходилъ ему въ голову Томъ Пинчъ, и онъ сознавался, что Томъ въ подобныхъ обстоятельствахъ навѣрно составилъ бы такого же рода знакомство. Какимъ же образомъ Томъ и мистеръ Тэпли, люди столь разнохарактерные, походили другъ на друга въ этомъ отношеніи, и нисколько не были похожи на него?
Мартинъ быль отъ природы открытаго и великодушнаго характера; но онъ воспитывался въ домѣ своего дѣда, котораго эгоизмъ и подозрительность пристали и къ нему. Мартинъ разсуждалъ еще ребенкомъ: "дѣдушка мой столько заботится о себѣ, что если я не стану дѣлать того же самаго для себя, то обо мнѣ забудутъ". Такимъ образомъ, сдѣлался онъ себялюбивымъ.
Но онъ никогда и не подозрѣвалъ въ себѣ такого порока. Онъ бы горячо сталъ спорить, еслибъ кто нибудь упрекнулъ его эгоизмомъ. Поднявшись послѣ долгой и тяжкой болѣзни, и сидя подлѣ страдальца, мучащагося тѣмъ же недугомъ, онъ открылъ глаза и понялъ, какъ близко онъ былъ отъ могилы и какое безпомощное, зависимое и жалкое существо его гордое я. Онъ имѣлъ много времени -- цѣлые мѣсяцы, чтобъ размыслить о своемъ собственномъ спасеніи и о крайности, въ которой находился Маркъ. Опасаясь за жизнь своего Ком., онъ невольно спрашивалъ самого себя, исполнилъ ли онъ свой долгъ относительно Марка и заслуживалъ ли его неусыпанныя попеченія и преданность?! Нѣтъ! Онъ чувствовалъ, что часто заслуживалъ порицанія. Углубляясь въ причину, онъ открывалъ, что виновата его себялюбивое я.
Долгія размышленія въ уединеніи этого отвратительнаго мѣста научили его самосознанію. Онъ понялъ свой главный недостатокъ и постигъ его безобразіе. Эдемъ былъ ужаснымъ мѣстомъ для жестокаго урока; но болота, чаща, злокачественный воздухъ и одиночество -- такіе учители, у которыхъ своя метода выводить доказательства.
Мартинъ торжественно рѣшился не оспоривать такого убѣжденія, но смотрѣть, какъ на несомнѣнный фактъ, на то, что въ груди его глубоко вкоренился эгоизмъ, и что надобно истребить этотъ недостатокъ. Онъ сомнѣвался въ споемъ характерѣ, а потому рѣшился не говорить Марку ни слова о своемъ раскаяніи и добромъ намѣреніи, и молча наблюдать за собою.
Послѣ долгой и изнурительной болѣзни (въ нѣкоторые отчаянные періоды которой Маркъ, не могши говорить, писалъ иногда слабою рукою на аспидной доскѣ слово "крѣплюсь!"), онъ началъ обнаруживать нѣкоторые признаки возвращающагося здоровья. Признаки эти появлялись и исчезали на время; но, наконецъ, Маркъ рѣшительно началъ поправляться -- и укрѣплялся съ каждымъ днемъ.
Когда онъ могъ говорить не утомляясь, Мартинъ рѣшился посовѣтоваться съ нимъ объ одномъ замыслѣ, который, нѣсколько мѣсяцевъ назадъ, онъ выполнилъ бы, не заботясь ни о чьемъ согласіи.