-- Мать?-- протянулъ лакей.
-- Нѣтъ, братъ. Вы очень обяжете меня, если напередъ скажете, что къ ней пріѣхалъ джентльменъ, а потомъ объявите, что братъ. Она меня не ожидаетъ, и мнѣ бы не хотѣлось испугать ее. Лакей не дослушалъ его рѣчи, затворилъ двери и скрылся.
-- Ахъ, Боже мой, какъ они невѣжливы! Но, вѣрно, этотъ лакей здѣсь недавно, и съ Руѳью обходятся совершенно иначе.
Размышленія его были прерваны шумомъ голосовъ въ сосѣдней комнатѣ. Казалось, тамъ спорили или выговаривали кому то съ негодованіемъ. Тому показалось, что о его прибытіи возвѣстили въ самомъ разгарѣ этой домашней бури, потому что вдругъ настала внезапная и неестественная тишина, за которою послѣдовало мертвое молчаніе. Онъ стоялъ у окна въ надеждѣ, что эта семейная ссора не касается его сестры, какъ дверь отворилась, и Руѳь бросилась въ его объятія.
-- Ахъ, Боже мой, какъ ты перемѣнилась, Руѳь!-- сказалъ Томъ, обнявъ ее и глядя на нее съ гордостью.-- Я бы тебя не узналъ, еслибъ увидѣлъ въ другомъ мѣстѣ. Ты такъ выросла, сформировалась, ты такъ... право, ты такъ похорошѣла!
-- Если ты такъ думаешь, Томъ...
-- Всякій долженъ это думать,-- возразилъ Томъ, нѣжно гладя ее но головѣ.-- Тутъ дѣло не о мнѣніи. Но что съ тобою?-- сказалъ онъ взглянувъ на нее пристальнѣе: -- Какъ ты раскраснѣлась! Ты плакала?
-- Нѣтъ, Томъ.
-- Какъ нѣтъ? Вздоръ! Развѣ я не вижу? Въ чемъ же дѣло, милая? Я ужъ больше не у мистера Пексниффа; я пріѣхалъ въ Лондонъ, чтобъ здѣсь пристроиться; если ты несчастлива (что мнѣ кажется очень яснымъ, хотя ты и не говоришь этого, чтобъ меня не огорчить), такъ тебѣ не зачѣмъ оставаться въ здѣшнемъ домѣ.
Кровь Тома начинала разгорячаться. Онъ гордился своею хорошенькою сестрою, гордость всегда щекотлива. Онъ началъ думать, что на свѣтѣ есть нѣсколько Пексниффовъ, и разсердился не на шутку.