-- Вы чудеснѣйшій товарищъ, мой милый Чодзльвитъ, и вообще до крайности любезны,-- отвѣчалъ Монтегю съ усиліемъ.-- Но эта ночь... слышите?
-- И слышу и вижу! Ха, ха, ха.
Веселость Джонса была такъ необыкновенна и такъ бѣшена; дикость ея до того была подъ стать ужасамъ этой ночи, что Монтегю, трусливый, несмотря на свое нахальство, испугался. Онъ зналъ, что Джонсъ не имѣлъ причины любить его; былъ убѣжденъ, что не спалъ передъ тѣмъ, какъ вырвавшимся у него крикомъ ужаса остановилъ карету, и потому рѣшился наблюдать за своимъ бурливымъ спутникомъ какъ можно внимательнѣе, не мѣшая ему, однако, веселиться.
Монтегю принялъ твердое намѣреніе скрутить Джонса какъ можно туже, когда онъ опять будетъ въ его полной власти; потому что теперь, казалось, роли перемѣнились, и Джонсъ взялъ верхъ. А потомъ,-- думалъ предсѣдатель Англо-Бенгальскаго Общества:-- когда будетъ забрано все, что можно забрать, я перемахну за океанъ -- тогда на моей сторонѣ будетъ и смѣхъ, и барышъ.
Такого рода размышленія съ разными варіаціями вертѣлись въ головѣ Монтегю. Товарищъ его забавлялся попрежнему. Они уговорились переночевать въ Сэлисбюри и на другое же утро явиться въ Пексниффу. Мысль надуть этого достойнаго джентльмена приводила въ восторгъ его милаго зятя, такъ что радость его дѣлалась теперь шумнѣе и буйнѣе, чѣмъ бывала когда нибудь.
Гроза проходила вмѣстѣ съ ночью, но громъ еще угрюмо рокоталъ въ отдаленіи. Молніи, хотя теперь сравнительно безвредныя, все еще сверкали часто и ярко. Дождь не унимался. Къ несчастью нашихъ путешественниковъ, имъ запрягли передъ разсвѣтомъ и на послѣдней станціи застоявшихся лошадей. Съ самаго начала онѣ обнаруживали пугливость и чѣмъ дальше бѣжали, тѣмъ дѣлались неугомоннѣе. Наконецъ, когда молнія озарила что то лежавшее подлѣ дороги, онѣ дико бросились въ сторону, понесли карету подъ гору по скату крутого холма, выбросили почтальона изъ сѣдла, полетѣли въ канаву и опрокинули туда за собою карету.
Сидѣвшіе внутри кое какъ отворили дверцы и выпрыгнули или, скорѣе, вывалились изъ экипажа. Джонсъ первый поднялся на ноги. Онъ чувствовалъ боль и слабость и, качнувшись къ плетню, ухватился за него, чтобъ не упасть. Голова его кружилась; но мало по малу онъ приходилъ въ себя и вдругъ увидѣлъ Монтегю, лежавшаго безъ чувствъ на дорогѣ, шагахъ въ двухъ отъ лошадей.
Вх одно мгновеніе, какъ будто слабое тѣло его было вдругъ оживлено какимъ то демономъ, бросился онъ къ лошадямъ; схвативъ ихъ за узду и дергая изо всѣхъ силъ, онъ заставилъ ихъ брыкаться и рваться съ такимъ бѣшенствомъ, что при каждомъ новомъ усиліи съ его стороны подковы ихъ приближались къ головѣ безчувственнаго Монтегю и каждое мгновеніе грозили размозжить ему черепъ. Джонсъ дергалъ ихъ неутомимо и поощрялъ дикими возгласами.
-- Ну, черти! Го-то! Еще! Еще немножко!
Замѣтивъ, что почтальонъ поднялся на ноги и бѣжитъ къ нему, онъ удвоилъ усилія.