-- А я таки умѣю это вообразить,-- возразилъ задумчиво Мартины -- или долженъ умѣть, если только у меня есть память.
-- Она пришла въ первый разъ очень рано утромъ, только что начало разсвѣтать. Когда я увидѣлъ ее сверху, мнѣ показалось сначала, что она какой нибудь духъ, и меня обдало морозомъ; разумѣется, я тотчасъ же опомнился н. къ счастью, не пересталъ ирать на органѣ.
-- Отчего же къ счастью?
-- Отчего? Да потому, что она тутъ стояла и слушала. Я былъ въ очкахъ и разсмотрѣлъ ее хорошо; она была прелестна. Черезъ нѣсколько минутъ, она изъ церкви ушла, а я все продолжалъ играть, до тѣхъ поръ, пока она не скрылась совершенно.
-- Зачѣмъ же это?
-- Какъ зачѣмъ? Да затѣмъ, чтобъ она думала, что никто ее не видитъ, и когда нибудь возвратилась.
-- Что жъ, она пришла въ другой разъ?
-- Разумѣется. На слѣдующее утро и на слѣдующій вечеръ также, но всегда одна и когда въ церкви никого не было. Я вставалъ по утрамъ раньше и сидѣлъ въ церкви позже, для того, чтобъ она находила двери отпертыми и могла слышать органъ. Такимъ образомъ приходила она въ продолженіе нѣсколькихъ дней и всегда слушала. Но теперь ея уже нѣтъ здѣсь и всего вѣроятнѣе, что мнѣ уже никогда не прійдется ее встрѣтить.
-- И вы ничего больше о ней не знаете?
-- Ничего.