Когда Джонсъ пробирался по улицамъ, вздрагивали ли прохожіе, которые попадались ему навстрѣчу, сами не зная отчего? Нарушался ли невинный сонъ дѣтей неяснымъ ощущеніемъ какой-то преступной тѣни, которая падала на ихъ кроватки? Выли ли собаки, пробирались ли за нимъ голодныя крысы, предчувствуя пиршество, которое онъ имъ готовить?
Онъ направилъ путь къ западной большой дорогѣ и скоро добрался до нея; потомъ онъ проѣхалъ значительное разстояніе на крышѣ дилижанса, который догналъ его, пока онъ шелъ пѣшкомъ. Когда дилижансъ своротилъ съ его пути, онъ пошелъ или побѣжалъ опять пѣшкомъ черезъ поля и луга и снова очутился на дорогѣ. Наконецъ, онъ увидѣлъ у одной таверны лѣнивый, медленный ночной дилижансъ, который останавливался, гдѣ могъ; Джонсъ сторговалъ себѣ мѣсто снаружи и не сходилъ съ него, пока онъ не прибылъ на разстояніе нѣсколькихъ миль отъ своего назначенія. Такимъ образомъ просидѣлъ онъ на верху дилижанса всю ночь.
Всю ночь!.. И кто это выдумалъ, что вся природа ночью покоится сномъ! Кто лучше его зналъ, что это вздоръ и глупая выдумка!
Рыбы спятъ въ холодной чистой водѣ рѣкъ и ручьевъ; это можетъ быть такъ. Птицы покоятся на вѣтвяхъ деревьевъ; животныя тихо спятъ на пастбищахъ или у себя въ стойлахъ; спятъ и люди. Но что-же изъ того, коли торжественная ночь бодрствуетъ, не смыкая глазъ, остается чуткою ко всему такъ же, какъ и дневной свѣтъ. И высокія деревья, и свѣтлый мѣсяцъ, и яркія звѣзды, и узенькія тропы, и широкія дороги,-- все это не знаетъ сна. Ему казалось, что не было такой былинки на лугу, соломинки на нивѣ, которая бы не бодрствовала, и чѣмъ она была неподвижнѣе, тѣмъ, казалось ему, неотступнѣе и настойчивѣе наблюдала за нимъ.
Но онъ все-таки спалъ. Онъ ѣхалъ среди этихъ божьихъ стражей, онъ спалъ и не мѣнялъ цѣли своей поѣздки. Въ своихъ тревожныхъ снахъ онъ минутами забывалъ о ней, но она сама о себѣ напоминала и будила его; только не могла пробудить его раскаянія, не будила его совѣсти.
Порою ему снилось, что онъ лежитъ въ своей постели и думаетъ о томъ, какъ свѣтитъ мѣсяцъ, думаетъ о томъ, что вотъ теперь стоитъ ночь, и что слышенъ стукъ колесъ.
Вдругъ въ дверь просовываетъ голову старый приказчикъ его отца и манитъ его. Онъ послушно встаетъ и видитъ, что на немъ та самая одежда, въ которой онъ теперь былъ одѣтъ. И вотъ онъ идетъ со старикомъ куда-то, и приходятъ они въ какой-то незнакомый городъ. Онъ видитъ улицы и видитъ на домахъ названія этихъ улицъ, но только они написаны какими-то буквами, которыхъ онъ не можетъ понять. Но это его нисколько не смущаетъ, потому что онъ вдругъ вспоминаетъ этотъ городъ и улицы; онъ бывалъ тутъ раньше. Только улицы были какія то особенныя, ступенями; чтобъ перебраться изъ одной улицы въ другую надо было спускаться по маленькой, неловкой лѣстницѣ; около нея была веревка, и надо было за нее держаться; но какъ только онъ брался за эту веревку она начинала крутиться и вертѣться у него въ рукѣ, и онъ отъ этого приходилъ въ ужасъ, и его пронимала дрожь; но онъ сейчасъ же успокаивался.
Онъ шелъ куда-то на пиршество, и его вдругъ начало сильно безпокоить, что онъ туда явится въ такомъ неподходящемъ костюмѣ.
Улицы начали наполняться народомъ. Вотъ онъ хлынулъ со всѣхъ сторонъ; все больше и больше людей набирается въ улицахъ, тысячи, милліоны людей; всѣ идутъ по одному направленію куда-то въ безконечную даль, и всюду виднѣются цвѣты; толпы пѣшихъ идутъ въ одну сторону, а навстрѣчу имъ движутся толпы всадниковъ на бѣлыхъ коняхъ. Вдругъ откуда-то явилась ужасная фигура и громко возопила о томъ, что настаетъ послѣдній день для всего міра. Крикъ этотъ подхватили, онъ разросся, онъ сталъ всеобщимъ, и всѣ стали требовать суда и спѣшили въ судъ. Началась безумная давка. Джонсъ и его спутникъ -- безпрестанно принимавшій все новый видъ, не остававшійся однимъ и тѣмъ же и двухъ минутъ подрядъ, хотя Джонсъ видѣлъ, что онъ не отходилъ отъ него ни на мгновеніе -- были оттѣснены куда-то на крыльцо, и оттуда съ ужасомъ смотрѣли на бурную толпу, въ которой было много знакомыхъ лицъ, много и незнакомыхъ, но казавшихся во снѣ знакомыми. Вдругъ изъ густой толпы поднялась мертвая, страшная, багровая голова, и онъ зналъ эту голову, и она громко обвиняла его въ томъ, что еще не случилось, но должно было случиться въ этотъ день. И они сцѣпились и начали бороться. Онъ старался освободить руку, въ которой у него была дубина, чтобы этою дубиною нанести ударъ... Въ эту минуту сознаніе вернулось къ нему, онъ проснулся. Онъ увидалъ, что взошло солнце.
Восходъ солнца обрадовалъ его. Тишина темной, бдительной ночи путала его своими видѣніями. Мысль о смертоубійствѣ наводила на него невольный ужасъ!