Заглянувъ въ замочную скважину и прислушавшись, онъ вошелъ къ Джонсу -- отшатнулся назадъ, увидѣвъ лицо своего плѣнника, который стоялъ, прислонившись въ уголъ, съ обнаженною шеей, и дико вытаращилъ на него глаза. Лицо его было мертвенно блѣдно.
-- Ты пришелъ слишкомъ скоро,-- сказалъ Джонсъ визгливо умоляющимъ голосомъ.-- Я не имѣлъ еще времени. Я не успѣлъ этого сдѣлать. Я... еще пять минутъ... двѣ минуты... минуту только...
Сляймъ не отвѣчалъ ни слова, всунулъ ему въ карманъ кошелекъ и позвалъ своихъ людей.
Джонсъ плакалъ, визжалъ, умолялъ и проклиналъ ихъ, боролся, бился, но не могъ стоять на ногахъ. Они увлекли его въ карету и усадили тамъ, но онъ скатился и лежалъ внизу, визжа и кастаясь.
Сляймъ сѣлъ на козлы, а помощники его помѣстились въ каретѣ подлѣ плѣнника. Случилось, что они проѣхали мимо фруктовой лавки, которой дверь была отворена. Одинъ изъ нихъ замѣтилъ другому, что хорошо пахнетъ персиками.
Другой кивнулъ въ знакъ согласія, но потомъ наклонился къ Джонсу въ сильной тревогѣ и закричалъ:
-- Стой! Остановите карету! Онъ отравился! Запахъ выходитъ изъ стклянки, которая у него въ рукѣ!
Рука Джонса крѣпко и судорожно сжала стклянку, крѣпче, нежели могъ бы живой человѣкъ стиснуть драгоцѣнный, выигранный имъ призъ!
Они вытащили его на темную улицу; но теперь уже не оставалось никакого дѣла ни суду присяжныхъ, ни палачу. Мертвъ, мертвъ, мертвъ!