Когда мистеръ Пексниффъ и его дочери усѣлись въ почтовую карету, она была совершенно пуста, чему они очень обрадовались, потому что видѣли съ внѣшней стороны многихъ пассажировъ, которымъ было препорядочно холодно. Когда всѣ зарыли ноги въ солому, укутавшись выше подбородка и поднявъ рамы кареты, мистеръ Пексниффъ весьма справедливо замѣтилъ, что весьма утѣшительно чувствовать себя въ теплѣ, когда знаешь, что многимъ холодно, что это весьма естественно и весьма умно устроено, не только въ отношеніи почтовыхъ каретъ, по вообще относительно различныхъ отраслей общественной жизни.
-- Еслибъ всѣмъ было тепло и всѣ одинаковы были сыты,-- замѣтилъ онъ:-- мы лишились бы возможности удивляться людямъ, которые твердо переносятъ холодъ и голодъ. И еслибъ намъ было не лучше многихъ другихъ, то что вышло бы изъ врожденнаго человѣку чувства благодарности, которое,-- присовокупилъ мистеръ Пексниффъ, грозя кулакомъ нищему, бѣжавшему за каретой, -- есть одно изъ святѣйшихъ въ нашей природѣ.
Дочери слушали эту нравственную рѣчь съ почтеніемъ и улыбались въ знакъ согласія. Чтобъ лучше подогрѣть и сохранить святыя чувства въ груди своей, мистеръ Пексниффъ спросилъ у старшей дочери взятую съ собою бутылку коньяку и тщательно изъ нея освѣжился.
-- Что такое мы сами?-- сказалъ онъ съ чувствомъ.-- Вѣдь и мы не что иное, какъ кареты: одни ѣдутъ прытко, другіе тихо. Страсти суть наши лошади, а добродѣтель дышло. Мы начинаемъ путь нашъ въ объятіяхъ матери, а оканчиваемъ въ прахѣ могильномъ.
Мистеръ Пексниффъ проговорилъ все это съ такимъ чувствомъ, что ощутилъ необходимость вновь освѣжиться. Сдѣлавъ это, онъ плотно закупорилъ бутылку и уснулъ на три слѣдующія станціи.
Человѣчество, засыпающее въ почтовыхъ каретахъ, всегда пробуждается въ дурномъ и сердитомъ расположеніи духа. Мистеръ Пексниффъ, неизъятый изъ этого общаго правила, почувствовалъ сильную наклонность выместить свое неудовольствіе на дочеряхъ, и уже началъ надѣлять ихъ толчками и сердитыми движеніями ногъ, какъ вдругъ карета остановилась, и черезъ небольшой промежутокъ времени отворились дверцы.
-- Помни же,-- произнесъ рѣзкій голосъ въ потемкахъ:-- что я и сынъ мой садимся внутрь экипажа потому только, что снаружи все уже занято. А потому мы платимъ только то, что слѣдуетъ за наружное мѣсто дилижанса. Ни одного пенни больше.-- Такъ ли?
-- Такъ, сударь,-- отвѣчалъ кондукторъ.
-- Есть ли тамъ кто-нибудь?-- спросилъ голосъ.
-- Три пассажира, сударь.