-- Да еще вдова на придачу,-- продолжалъ мистеръ Никкльби.-- И всѣ трое въ Лондонѣ, чортъ бы ихъ побраль! Всѣ трое здѣсь, Ньюмэнь.
Ньюмэнъ шелъ немного позади своего патрона. При этихъ словахъ лицо его исказилось судорогой; но было ли это непроизвольнымъ движеніемъ парализованныхъ мускуловъ, выраженіемъ скорбя или затаеннаго смѣха -- едва ли кто-нибудь, кромѣ него самого, могъ бы отвѣтить на этотъ вопросъ. Говорятъ, лицо человѣка есть зеркало его души, истолкователь его мыслей; но лицо Ньюмэна Ногса представляло такую загадку, которую наврядъ ли взялся бы разрѣшить самый проницательный человѣкъ.
-- Идите домой,-- сказалъ мистеръ Никкльби, пройдя нѣсколько шаговъ и оглянувшись на своего клерка, точно обращался къ собакѣ. И не успѣль онъ договорить, какъ Ньюмэнъ былъ на срединѣ улицы и минуту спустя исчезъ изъ вида, смѣшавшись съ толпой.
-- Резонно, нечего сказать, очень резонно!-- бормоталъ между тѣмъ мистеръ Никкльби, продолжая свои путь.-- Братъ никогда ничего не сдѣлалъ для меня, да я никогда его объ этомъ и не просилъ; и вотъ, не успѣлъ онъ закрыть глаза, какъ меня уже почему-то считаютъ обязаннымъ опекать совершенно здоровую женщину и ея двухъ взрослыхъ дѣтей! Что они мнѣ! Я никогда ихъ не видалъ.
Углубившись въ эти думы и тому подобныя размышленія, мистеръ Никкльби не замѣтилъ, какъ очутился на Страндѣ, гдѣ, справившись съ письмомъ относительно номера дома, который онъ искалъ, остановился у одного подъѣзда, приблизительно на серединѣ этой многолюдной улицы.
Въ этомъ домѣ жилъ живописецъ-портретистъ, какъ о томъ свидѣтельствовала прибитая надъ дверью витрина въ широкой золоченой рамѣ. Подъ стекломъ, на черномъ бархатномъ фонѣ, красовались портреты двухъ флотскихъ мундировъ съ выглядывающими изъ нихъ лицами и неизбѣжнымъ аттрибутомъ каждаго -- подзорной трубой. Пониже помѣщался молодой военный въ пунцовомъ мундирѣ, а рядомъ литераторъ, съ очень высокимъ лбомъ, чернильницей, перомъ и шестью книгами на фонѣ полуспущенной портьеры. Здѣсь же имѣлось весьма трогательное изображеніе молодой леди, углубившейся въ чтеніе манускрипта въ дремучемъ лѣсу, и превосходный портретъ во весь ростъ сидящаго на стулѣ ребенка съ необыкновенно большой головой и взятыми въ раккурсѣ ногами, уменьшенными до размѣровъ двухъ ложечекъ для соли. Кромѣ вышеупомянутыхъ перловъ искусства, здѣсь было еще много головъ пожилыхъ леди и джентльменовъ, улыбающихся другъ другу то подъ лазуревымъ, то подъ свинцовымъ небомъ, и написанная красивымъ почеркомъ элегантная карточка съ тисненнымъ бордюромъ и съ обозначеніемъ цѣнъ.
Мистеръ Никкльби взглянулъ на витрину съ величайшимъ презрѣніемъ и изо всей силы поднялъ и опустилъ дверной молотокъ; но ему пришлось три раза повторить этотъ маневръ, и только по третьему разу ему отворила дверь служанка съ необыкновенно грязнымъ лицомъ.
-- Дома мистриссъ Никкльби?-- спросилъ Ральфъ со своей всегдашней рѣзкой манерой.
-- Ея фамилія -- не Никкльби,-- отвѣтила дѣвушка.-- Вамъ вѣрно нужно миссъ Ла-Криви?
Мистеръ Никкльби бросилъ уничтожающій взглядъ на дерзкую, осмѣлившуюся поправить его, и еще рѣзче спросилъ, что она хочетъ этимъ сказать. Дѣвушка только что собиралась отвѣтить, когда съ верхней площадки совершенно отвѣсной лѣстницы, виднѣвшейся въ глубинѣ прихожей, раздался женскій голосъ, освѣдомлявшійся, кого спрашиваютъ.