-- Это позоръ -- такъ поступать, и до такой степени насъ возмущаетъ, что мы просто не знаемь, куда дѣваться отъ злости.
-- Вотъ до чего я дожила!-- взвизгнула миссъ Нэгъ, неожиданно приходя въ неистовство и пытаясь оторвать одну изъ своихъ фальшивыхъ букляшекъ.-- Меня называютъ старухой и уродомъ!
-- Ахъ, нѣтъ, не говорите этого, пожалуйста не говорите!-- раздался дружный хоръ.
-- Развѣ я заслужила, чтобы меня называли старухой?-- не унималась миссъ Нэгъ, барахтаясь въ рукахъ своихъ утѣшительницъ.
-- Не думайте объ этомъ, дорогая!-- отвѣтствовалъ хоръ.
-- Я ненавижу ее, ненавижу и презираю! Пусть никогда больше не смѣетъ со мной заговаривать! Пусть и съ ней не говоритъ никто изъ тѣхъ, кто считаетъ себя моимъ другомъ! Лукавая, безстыжая дѣвчонка! Проныра!
Уничтоживъ такимъ образомъ предметъ своей ярости, миссъ Нэгъ еще разъ взвизгнула, потомъ три раза икнула, всхлипнула разъ десять, потомъ осовѣла и впала въ столбнякъ, потомъ вздрогнула, очнулась, поправила свою наколку и объявила, что теперь ей совсѣмъ хорошо.
Бѣдная Кетъ смотрѣла сперва на эти фокусы въ полнѣйшемъ недоумѣніи. Она то краснѣла, то блѣднѣла, и нѣсколько разъ порывалась заговорить. Но когда ей окончательно выяснились истинные мотивы такой внезапной перемѣны къ ней со стороны миссъ Нэгъ, она отошла въ другой уголъ и слушала спокойно, не удостоивая отвѣчать.
Однако, хоть молодая дѣвушка гордо воротилась на свое мѣсто и повернулась спиной къ кучкѣ сателлитовъ, вертѣвшихся въ другомъ концѣ комнаты вокругъ своей планеты, она пролила втихомолку такія горькія слезы, что миссъ Нэгъ возрадовалась бы въ сердцѣ своемъ, если бы могла ихъ видѣть.