-- Постой, моя милая, дай мнѣ сообразить,-- тараторила добрѣйшая дама.-- Твое черное шелковое платье вполнѣ подойдетъ. На плечи ты накинешь тотъ хорошенькій газовый шарфъ,-- ты его знаешь,-- надѣнешь черные шелковые чулки, а на голову приколешь простенькій бантикъ. Боже мой,-- перебила себя мистриссъ Никкльби, круто сворачивая въ сторону,-- вотъ если бы теперь у меня были эти несчастные аметисты! Ты должна ихъ помнить, Кетъ, моя милочка. Помнишь, какъ красиво они блестѣли при свѣчахъ? Но твой папа, твой бѣдный папа... Ахъ, какъ мнѣ больно было разставаться съ этимъ уборомъ и какъ жестоко было съ его стороны довести насъ до необходимости такой жертвы!
Удрученная мучительнымъ воспоминаніемъ, м-риссъ Никкльби грустно покачала головой и поднесла къ глазамъ платокъ.
-- Напрасно вы такъ волнуетесь, мама,-- сказала ей Кетъ.-- мнѣ не нужны эти аметисты, право, не. нужны. Забудьте, что они когда-нибудь у васъ были.
-- Господи, Кетъ, какой ты ребенокъ! Ну, можно ли такъ говорить?-- остановила ее съ сердцемъ мистриссъ Никкльби.-- Вы только подумайте, братецъ: двѣ дюжины чайныхъ серебряныхъ ложекъ, два соусника, четыре солонки, вотъ эти аметисты -- полный приборъ: ожерелье, брошка и серги -- все ухнуло въ одинъ день! А я-то, сколько разъ я чуть что не на колѣняхъ молила моего бѣднаго мужа: "Николай, да сдѣлай же что-нибудь! Распорядись какъ-нибудь, мой дружокъ!" Я убѣждена, что каждый, кто видѣлъ насъ въ то время, подтвердитъ, что я твердила это по пятидесяти разъ на дню. Кетъ, ну. скажи, развѣ неправда? Развѣ не пользовалась я каждымъ удобнымъ случаемъ напоминать объ этомъ твоему бѣдному папа?
-- Да, да, мама, совершенная правда.
И надо отдать справедливость мистриссъ Никкльби (да и всѣмъ замужнимъ дамамъ съ нею вмѣстѣ), что она не упускала случаевъ вдалбливать въ голову своему бѣдному мужу полезныя правила житейской мудрости вродѣ вышеприведеннаго, золотыя правила, грѣшащія лишь однимъ недостаткомъ, неуловимой туманностью формы, въ которую они обыкновенно бываютъ облечены.
-- Да, еслибъ моимъ совѣтамъ слѣдовали съ самаго начала!-- окончила съ жаромъ мистриссъ Никкльби.-- Знаю только одно: я исполнила свой долгъ, и это будетъ мнѣ всегда утѣшеніемъ..
Успокоивъ себя этой мыслью, достойная леди подняла глаза къ небу, вздохнула и приняла видъ кроткой покорности судьбѣ, давая этимъ понять, что хоть она и сознаетъ себя невинно пострадавшей жертвой, но не желаетъ докучать своимъ слушателямъ, называя по имени то, что и такъ всякому ясно.
-- Вернемся, однако, къ началу нашего разговора,-- сказалъ Ральфъ, улыбнувшись. Его улыбка, какъ и всѣ другія внѣшнія проявленія его чувствъ, была какая-то крадущаяся, подлая, какъ будто она не смѣла открыто показаться на лицѣ, а пряталась гдѣ-то подъ кожей.-- Завтра у меня соберется нѣсколько... нѣсколько человѣкъ мужчинъ, съ которыми я веду дѣла, и твоя мать, Кетъ, обѣщала, что въ этотъ день ты побудешь у меня за хозяйку. Я рѣдко принимаю гостей, но мнѣ необходимо было пригласить этихъ людей по нѣкоторымъ соображеніямъ чисто дѣлового характера. Въ коммерческихъ дѣлахъ, видишь ли, часто имѣетъ значеніе даже такой пустякъ, какъ званый обѣдъ. Такъ ты согласна оказать мнѣ эту услугу?
-- Согласна ли!-- вскричала мистриссъ Никкльби.-- Кетъ, душенька, что же ты...