-- Эти Вититтерли занимаютъ высокое положеніе въ свѣтѣ, это ясно,-- сказала мистриссъ Никкльби, когда онѣ съ Кетъ вышли на улицу.-- Какая образованная дама мистриссъ Вититтерли!
-- Вы находите, мама?-- только и отвѣтила Кетъ.
-- Кто же можетъ не видѣть этого, моя милая? Только она ужъ очень блѣдна и смотритъ истощенной. Надѣюсь, она будетъ беречься, а то я, право, боюсь за нее.
Такія мысли естественно привели проницательную мистриссъ Никкльби къ кое-какимъ выкладкамъ приватнаго свойства. Предметомъ этихъ выкладокъ была, во-первыхъ, вѣроятная продолжительность жизни мистриссъ Вититтерли и, во-вторыхъ, шансы за то, что въ случаѣ ея смерти безутѣшный вдовецъ предложитъ руку и сердце ея, мистриссъ Никкльби, дочери. Такимъ образомъ не дошли онѣ еще до дому, какъ достойная леди уже освободила душу мистриссъ Вититтерли отъ сковывающей ее земной оболочки, выдала Кетъ за вдовца, совершивъ обрядъ бракосочетанія въ Вановеръ-Скверѣ, въ церкви Св. Георгія, и пышно отпраздновала свадьбу, оставивъ нерѣшеннымъ только одинъ второстепенный вопросъ, а именно: въ которомъ изъ покоевъ аристократическаго дома на Кадоганъ-Плэсъ будетъ воздвигнута великолѣпная французская кровать краснаго дерева для тещи,-- въ одной изъ заднихъ комнатъ второго этажа или въ парадной спальнѣ третьяго. Долго колебалась она между этими двумя аппартаментами, не зная, которому отдать предпочтеніе, и, наконецъ, разрубила гордіевъ узелъ, порѣшивъ предоставить этотъ вопросъ на благоусмотрѣніе зятя.
Справки о компаньонкѣ была наведены. Отвѣтъ мистриссъ Вититтерли (нельзя сказать, чтобы къ удовольствію Кетъ) оказался благопріятнымъ, и къ концу той же недѣли сама Кетъ и вся ея движимость переѣхали въ аристократическій домъ мистриссъ Вититтерли, гдѣ мы ихъ пока и оставимъ.
ГЛАВА XXII
Николай, въ сопровожденіи Смайка, отправляется искать счастья и встрѣчаетъ мистера Винцента Кромльса, а кто такой мистеръ Кромльсъ обнаружится изъ этой же главы.
Когда Николай расплатился за квартиру и за свою скудную меблировку, которую онъ браль на прокатъ, весь его капиталъ, основной и оборотный, запасный и наличный, не превышалъ двадцати шиллинговъ и нѣсколькихъ пенсовъ. И, несмотря на то, онъ съ легкимъ сердцемъ привѣтствовалъ утро дня, въ который долженъ былъ покинуть Лондонъ, и выскочилъ изъ постели, исполненный той бодрости душевной, которая по счастью есть удѣлъ юности, иначе міръ никогда не видѣлъ бы стариковъ.
Было холодное, печальное, туманное утро, какія бываютъ ранней весной. Изрѣдка какія-то темныя тѣни сновали по улицамъ, задернутымъ мглой, изрѣдка сквозь сѣрую завѣсу тумана вырисовывались тяжелыя очертанія кареты ночного извозчика, возвращавшагося домой; медленно приближалась она, съ грохотомъ проѣзжала мимо, разсыпая съ крыши тонкимъ слоемъ покрывавшій ее бѣлый иней, и снова терялась во мглѣ. Изрѣдка слышалось шарканье стоптанныхъ башмаковъ, доносились откуда-то унылые возгласы трубочиста, который пробирался на свою раннюю работу, не попадая зубъ на зубъ отъ холода. Шаги ночного сторожа мѣрно звучали вдали: неспѣшно ходилъ онъ отъ угла до угла, проклиная длинные часы, все еще отдѣлявшіе его отъ сладкаго отдыха. Изрѣдка грохотали тяжелыя повозки и фуры, стучали, подпрыгивая, болѣе легкіе экипажи, отвозившіе продавцовъ и покупателей во всѣ концы города на рынки. Изрѣдка раздавался безуспѣшный стукъ дверныхъ молотковъ у тѣхъ домовъ, гдѣ посѣтители не могли добудиться хозяевъ. Всѣ эти звуки доходили до васъ, но всѣ они заглушались туманомъ, и ухо улавливало ихъ такъ же смутно, какъ глазъ очертанія предметовъ. Туманъ и мракъ сгущались съ наступленіемъ дня, и у кого хватало мужества подняться на минутку съ постели и выглянуть изъ-за занавѣски на улицу, тотъ сейчасъ же нырялъ опять подъ одѣяло и поскорѣе засыпалъ.
Но, прежде чѣмъ вполнѣ обнаружились всѣ эти признаки приближенія дня въ нашей суетливой столицѣ, Николай былъ уже въ Сити и стоялъ подъ окнами дома, гдѣ жила его мать. Домъ былъ печальный и мрачный, но для него онъ былъ полонъ свѣта и жизни: здѣсь, въ этихъ старыхъ стѣнахъ, билось во всякомъ случаѣ одно сердце, чувствовавшее съ нимъ заодно, сердце, въ которомъ текла та же горячая кровь, что и въ его собственныхъ жилахъ, закипавшая отъ всякаго оскорбленія, отъ всякой обиды.