Намотавъ себѣ на усъ эти и многія другія наставленія, явившіяся результатомъ личнаго опыта двухъ артистовъ, Николай угостилъ ихъ самымъ лучшимъ завтракомъ, какой только былъ доступенъ его кошельку, и, отдѣлавшись, наконецъ, отъ гостей, засѣлъ за работу, какъ нельзя болѣе довольный, что она оказывалась значительно легче, чѣмъ онъ воображалъ. Весь день онъ просидѣлъ, не разгибая спины, и только къ вечеру поднялся изъ-за стола, чтобы идти въ театръ, куда Смайкъ отправился раньше съ другимъ джентльменомъ изъ труппы, съ которымъ они должны были изображать вдвоемъ народный мятежъ.
Въ театрѣ вся закулисная публика до такой степени преобразилась, что Николай съ трудомъ узнавалъ въ лицо своихъ новыхъ знакомцевъ. Фальшивые волосы, поддѣльный румянецъ, поддѣльныя икры, поддѣльная мускулатура дѣлали изъ нихъ совершенно другихъ людей. Мистеръ Ленвиль превратился въ цвѣтущаго воина съ безукоризненно пропорціональной фигурой. Мистеръ Кромльсъ въ шотландскаго изгнанника съ величественной осанкой и цѣлымъ каскадомъ черныхъ кудрей, поэтично оттѣнявшихъ его широкую физіономію. Одинъ изъ двухъ старичковъ былъ теперь жестокій тюремщикъ, другой почтенный патріархъ. Комическій пейзанъ выступалъ въ образѣ солдата необычайной храбрости, но съ оттѣнкомъ юмора. Изъ двухъ юныхъ Кромльсовъ вышли два превосходные владѣтельные принца, не уступавшіе другъ другу ни въ блескѣ костюмовъ, ни въ изяществѣ манеръ, а изъ несчастнаго любовника -- несчастный узникъ, томящійся въ оковахъ. Для третьяго акта былъ уже готовъ за кулисами роскошный банкетъ: двѣ картонныя вазы, тарелки съ бисквитами, пустая черная бутылка и судокъ. Однимъ словомъ, все было великолѣпно и устроено на самую широкую ногу.
Николай стоялъ спиной къ занавѣсу, то созерцая декораціи перваго дѣйствія, изображавшія готическій портикъ аршина въ полтора вышиной, черезъ который мистеръ Кромльсъ долженъ быль выйти на сцену въ первомъ явленіи, то прислушиваясь, какъ въ райкѣ какіе-то два молодца щелкали орѣхи, и спрашивая себя неужели они будутъ единственными представителями публики, передъ которой господамъ артистамъ придется сегодня играть, когда изъ-за кулисъ вышелъ антрепренеръ собственной персоной и съ любезнымъ видомъ подошелъ къ нему.
-- Ходили вы въ партеръ?-- спросилъ мистеръ Кромльсъ.
-- Нѣтъ еще,-- отвѣчалъ Николай.-- Я пойду потомъ посмотрѣть пьесу.
-- Билеты разбираются недурно,-- замѣтилъ мистеръ Кромльсъ.-- Взяли четыре кресла въ переднемъ ряду посрединѣ и цѣлую боковую ложу у сцены.
-- Вотъ какъ! Вѣроятно, семейство?
-- Да, да, семейство. И знаете, это просто трогательно, не могу не разсказать. Въ этомъ семействѣ шестеро дѣтей, и всякій разъ, какъ играетъ Феноменъ, всѣ они непремѣнно въ театрѣ.
Трудно было бы для всякаго семейства, съ дѣтьми и безъ дѣтей, попасть въ театръ въ такой вечеръ, когда дѣвица-феноменъ не играла, по той простой причинѣ, что не было такого вечера, когда она не выступала бы въ одной или двухъ, а то и въ трехъ роляхъ. Но Николай, симпатизируя чувствамъ отца, воздержался отъ всякихъ намековъ на это ничтожное обстоятельство, и мистеръ Кромльсъ продолжалъ свои изліянія безъ помѣхи.
-- Шестеро дѣтей, да папа съ мамой восемь; тетка девятая, гувернантка десятая, да дѣдушка съ бабушкой,-- всего двѣнадцать душъ. Да тринадцатый лакей, который стоитъ у нихъ въ коридорѣ съ мѣшкомъ апельсиновъ и кувшиномъ сахарной воды и смотритъ представленіе даромъ сквозь маленькое окошечко въ дверяхъ ложи. За все про все -- гинея. Согласитесь, недорого? Брать ложу для нихъ прямой разсчстъ.