Но вотъ оркестръ замолкъ, поднялся занавѣсъ, и началась новая пьеса. Первое явленіе, гдѣ нѣтъ на сценѣ никого изъ главныхъ дѣйствующихъ лицъ, прошло довольно спокойно; но во второмъ, когда появилась покинутая жена, миссъ Сневелличи, въ сопровожденіи Феномена въ роли ребенка,-- какая буря апплодисментовъ огласила театръ! Въ ложѣ Борумовъ всѣ поднялись, какъ одинъ человѣкъ, замахали шляпами, носовыми платками и кричали "браво" безъ конца. Мистриссъ Борумъ и гувернантка бросали на сцену вѣнки, изъ коихъ часть попала на рампу, а одинъ увѣнчалъ лысину какого-то толстаго господина въ партерѣ, который былъ, впрочемъ, такъ поглощенъ происходившимъ на сценѣ, что даже не замѣтилъ, какая ему выпала честь. Портной съ семействомъ, занимавшій ложу верхняго яруса, такъ неистово топоталъ ногами, что оставалось только удивляться, какъ онъ не провалился на головы сидѣвшимъ ниже ихъ. Даже мальчишка, разносившій зрителямъ инбирное пиво, былъ такъ очарованъ волшебнымъ видѣніемъ на сценѣ, что застылъ на мѣстѣ въ среднемъ проходѣ партера съ разинутымъ ртомъ, а молодой офицерикъ, про котораго говорили, что онъ питаетъ нѣжную страсть къ миссъ Сневелличи, поскорѣе вставилъ въ глазъ свой монокль, чтобы скрыть предательскую слезу. Ниже и ниже присѣдала миссъ Сневелличи, громче и громче ревѣла буря апплодисментовъ. И только тогда, когда Феноменъ, подобравъ изъ рампы полуобгорѣлый, дымящійся вѣнокъ, водрузилъ его на голову бенефиціантки задомъ на передъ, эта буря, достигнувъ своего апогея, мгновенно утихла и прерванное представленіе могло продолжаться.
Но надо было слышать, какъ хлопали Николаю въ его патетической сценѣ съ мистриссъ Кромльсъ! Когда въ отвѣтъ на издѣвательства мистриссъ Кромльсъ (недостойной его матери), назвавшей его "дерзкимъ мальчишкой", онъ бросилъ ей въ лицо: "Я васъ презираю!", надо было слышать, какимъ взрывомъ аплодисментовъ встрѣтила публика эти слова! А когда онъ поссорился съ другимъ актеромъ изъ-за молодой леди и, показавъ шкатулку съ пистолетами, объявилъ, что если онъ, другой актеръ, джентльменъ, онъ будетъ съ нимъ драться, не выходя изъ этой гостиной, пока вся ея мебель не обагрится кровью одного или обоихъ соперниковъ. Боже мой, что было тогда! И ложи, и партеръ, и раекъ слились въ одномъ неистовомъ ревѣ. А потомъ, когда онъ обозвалъ свою мать скверными словами за то, что она хотѣла присвоить имущество молодой леди, и это такъ растрогало почтенную матрону, что она сейчасъ же смягчилась, а сынъ расчувствовался и, опустившись на одно колѣно, попросилъ у нея благословенія, какъ зарыдали дамы, Царь Небесный! А когда въ пятомъ актѣ онъ спрятался за занавѣску въ темной комнатѣ, и злодѣй-родственникъ, жаждавшій его крови, принялся тыкать своей обнаженной шпагой во всѣ углы, кромѣ того, гдѣ у всѣхъ на виду торчали ноги жертвы, какой теперь ужасъ охватилъ весь зрительный залъ! Лицо Николая, фигура, походка, каждое его движеніе, каждое слово, были предметомъ восторженныхъ похвалъ. Всякій разъ, какъ онъ открывалъ ротъ, чтобы заговорить, въ партерѣ поднимался громъ апплодисментовъ. И когда, наконецъ, въ послѣдней сценѣ съ насосомъ мистриссъ Грудденъ зажгла бенгальскій огонь, и всѣ незанятые члены труппы высыпали на сцену и попадали въ разныхъ мѣстахъ, принявъ живописныя позы (не потому, чтобы это было необходимо по пьесѣ, а просто, чтобы закончить "картиной"), толпа зрителей, которая къ этому времени значительно возрасла, разразилась такимъ воплемъ энтузіазма, какого не слыхали въ стѣнахъ портсмутскаго театра Богъ знаетъ сколько лѣтъ.
Короче говоря, и новая пьеса, и новый актеръ вышли изъ испытанія съ блестящимъ успѣхомъ, и когда въ концѣ спектакля вызвали миссъ Сневелличи, ее вывелъ подъ руку Николай и раздѣлилъ ея торжество.
ГЛАВА XXV
повѣствуетъ объ одной молодой лэди изъ Лондона, вступающей въ труппу, о пожиломъ поклонникѣ, состоящемъ въ ея свитѣ, и церемоніи, которою завершился ихъ пріѣздъ.
Въ виду несомнѣннаго успѣха новой пьесы было объявлено, что она будетъ идти каждый вечеръ впредь до дальнѣйшаго извѣщенія, и число пустыхъ вечеровъ, то есть такихъ, когда театръ былъ закрытъ, съ трехъ въ недѣлю сократилось до двухъ. Но это были не единственные признаки необычайнаго успѣха пьесы и актеровъ. Не дальше, какъ на той же недѣлѣ, въ субботу, Николаю былъ доставленъ черезъ неутомимую мистриссъ Грудденъ цѣлый капиталъ въ тридцать шиллинговъ, не говоря уже о той великой чести, которой онъ удостоился помимо этой вещественной награды, получивъ въ презентъ экземпляръ брошюры самого мистера Кордля съ автографомъ этого джентльмена на заглавномъ листѣ, автографомъ, который уже и самъ по себѣ представлялъ неоцѣненное сокровище, да еще при запискѣ, наполненной изъявленіями высокаго одобренія знаменитаго автора брошюры и заканчивавшейся, лестнымъ предложеніемъ (тѣмъ болѣе лестнымъ, что оно ничѣмъ не было вызвано) читать молодому артисту Шекспира по утрамъ, по три часа ежедневно, все время, пока онъ пробудетъ въ Портсмутѣ.
Въ одно прекрасное утро мистеръ Кромльсъ подошелъ къ Николаю съ сіяющимъ лицомъ и сказалъ:
-- А знаете, Джонсонъ, я пріобрѣлъ еще новинку.
Какую?-- спросилъ Николай. Новаго пони для представленій?
-- Нѣтъ, нѣтъ, за лошадей мы принимаемся только тогда, когда истощатся всѣ другіе рессурсы. А думаю, въ этотъ сезонъ намъ не понадобится никакого пони. Нѣтъ, нѣтъ, это не пони!