Но мистеръ Кромльсъ вмѣсто отвѣта прижалъ его къ груди еще крѣпче, восклицая: "Прощай, мой благородный юноша, мой рыцарь съ львинымъ сердцемъ!"
Дѣло въ томъ, что мистеръ Кромльсъ, никогда не упускавшій случая заявить о себѣ публикѣ, какъ о первоклассномъ артистѣ, явился провожать Николая съ нарочитой цѣлью разыграть съ нимъ всенародно сцену прощанія, и, дабы сильнѣе запечатлѣть ее въ умахъ зрителей, онъ въ настоящую минуту осыпалъ молодого человѣка (къ великому негодованію послѣдняго) цѣлымъ градомъ актерскихъ поцѣлуевъ,-- процедура, которая, какъ это всякій знаетъ, производится при помощи очень простого пріема, а именно: цѣлующій кладетъ подбородокъ на шею предмету своей нѣжности и смотритъ ему черезъ плечо. Мистеръ Кромльсъ исполнилъ эту процедуру въ высоко мелодраматическомъ стилѣ, выкрикивая въ то же время самыя раздирательныя прощальныя привѣтствія изъ пьесъ, какія только могъ припомнить. Но этимъ дѣло не ограничилось: мистеръ Кромльсъ-старшій продѣлалъ ту же церемонію со Смайкомъ, а мистеръ Перси Кромльсъ въ это время, съ эффектно переброшеннымъ черезъ плечо старенькимъ камлотовымъ плащомъ, стоялъ подлѣ въ позѣ конвойнаго офицера, который дожидается конца прощанья двухъ преступниковъ, чтобы препроводить ихъ на эшафотъ.
Зрители этой сцены громко смѣялись. Какъ только Николаю удалось вырваться изъ дружескихъ объятій, онъ тоже засмѣялся, не видя лучшаго выхода изъ своего положенія, затѣмъ освободилъ ошеломленнаго Смайка, вскарабкался за нимъ на крышу дилижанса, послалъ оттуда воздушный поцѣлуй для передачи отсутствующей мистриссъ Кромльсъ, и они покатили.
ГЛАВА XXXI
о Ральфѣ Никкльби, Ньюмэнѣ Ногсѣ и о нѣкоторыхъ мудрыхъ предосторожностяхъ, результатъ которыхъ выяснится изъ послѣдующей главы.
Въ блаженномъ невѣдѣніи того непріятнаго факта, что племянникъ его мчится во всю прыть четверки добрыхъ коней, приближаясь къ сферѣ его дѣятельности, и что каждая проходящая минута уменьшаетъ разстояніе между ними, Ральфъ Никкльби сидѣлъ у себя въ кабинетѣ за обычными своими занятіями. Повидимому, онъ спокойно просматривалъ свою счетную книгу, а между тѣмъ, помимо его воли, мысли его безпрестанно возвращались къ вчерашнему его свиданію съ племянницей. И всякій разъ, какъ онъ ловилъ себя на этомъ, у него вырывался возгласъ досады, и онъ съ удвоеннымъ прилежаніемъ углублялся въ счетную книгу. Но опять и опять, наперекоръ всѣмъ его усиліямъ сосредоточиться, тянулась все та же цѣпь мыслей, путая его вычисленія и безнадежно отвлекая его вниманіе отъ цифръ, на которыя онъ смотрѣлъ. Наконецъ, онъ положилъ перо и откинулся на спинку кресла съ такимъ видомъ, какъ будто рѣшился дать волю этимъ назойливымъ мыслямъ, въ надеждѣ, что легче отъ нихъ отдѣлается, передумавъ ихъ до конца.
"Я не такой человѣкъ, чтобы поддаться обаянію хорошенькаго личика,-- пробормоталъ онъ сурово,-- осклабленный, голый черепъ скрывается подъ хорошенькимъ личикомъ, и такіе люди, какъ я, которые смотрятъ въ корень вещей, сидятъ черепъ, а не его изящную оболочку. А между тѣмъ я почти полюбилъ эту дѣвочку, т. е. полюбилъ бы, если бы ея не испортили воспитаніемъ. Слишкомъ ужь она обидчива и горда. Если бы мать ея умерла, а молокососа братца повѣсили, мой домъ былъ бы ея домомъ. Да, еслибъ тѣ двое могли куда-нибудь сгинуть!... Я отъ души имъ этого желаю".
Несмотря на смертельную ненависть, наполнявшую душу Ральфа, когда онъ вспоминалъ о Николаѣ, несмотря на безпощадное презрѣніе, какимъ онъ о клеймилъ бѣдную мистриссъ Никкльби, несмотря даже на всю низость его поведенія относительно Кетъ въ прошломъ, настоящемъ и, вѣроятно, въ будущемъ, если бы это оказалось въ его интересахъ, въ его мысляхъ, какъ это ни странно, было въ тотъ моментъ что-то мягкое, человѣчное. Онъ думалъ о томъ, чѣмъ могъ бы быть его домъ, если бы въ немъ жила Кетъ. Онъ мысленно сажалъ ее передъ собой, смотрѣлъ на нее, слушалъ ея голосъ. Онъ снова чувствовалъ на своей рукѣ нѣжное прикосновеніе ея дрожащей ручки. Онъ наполнялъ свои роскошныя комнаты разными принадлежностями женскаго рукодѣлія, тѣми безчисленными мелкими вещицами, которыя говорятъ о присутствіи женщины въ домѣ. Потомъ онъ представилъ себѣ свой холодный домашній очагъ, унылое безмолвіе своей великолѣпной квартиры, и довольно было одного такого проблеска человѣческихъ желаній, чтобы этотъ богачъ почувствовалъ себя одинокимъ, заброшеннымъ и несчастнымъ. На одинъ мигъ золото потеряло въ его глазахъ свое обаяніе: онъ понялъ, что есть сокровища сердца, которымъ нѣтъ цѣны, которыхъ не закупишь никакимъ золотомъ.
Немногое нужно, чтобы прогнать такія мысли изъ головы такого человѣка. Машинально обративъ разсѣянный взглядъ на окно конторы своего клерка, Ральфъ вдругъ почувствовалъ, что онъ служитъ предметомъ очень внимательныхъ наблюденій. Близко пригнувшись къ окну, почти касаясь стекла своимъ краснымъ носомъ, Ньюмэнъ Ногсъ дѣлалъ видъ, что онъ очиниваетъ перо обломкомъ ржаваго ножа, а самъ во всѣ глаза смотрѣлъ на своего принципала, и на лицѣ его было написано жадное любопытство.
Ральфъ перемѣнилъ положеніе и нагнулся надъ книгой, притворяясь, что онъ углубился въ счеты. Лицо Ньюмэна скрылось, и вмѣстѣ съ нимъ исчезли безъ слѣда тяжелыя мысли, осаждавшія Ральфа за нѣсколько минутъ передъ тѣмъ.