-- Войдите!-- отозвалась миссъ Ла-Криви на его скромный стукъ.-- Господи!-- вскрикнула она, когда онъ показался на порогѣ.-- Что вамъ здѣсь нужно, сэръ!
-- Вы меня не узнали,-- проговорилъ Ньюмэнъ съ поклономъ -- Меня это удивляетъ. Что меня не узнаютъ люди, знавшіе меня въ мои лучшіе дни, это вполнѣ естественно; но изъ тѣхъ, кто въ первый разъ видитъ меня теперь, рѣдко кто меня забываетъ.
Онъ посмотрѣлъ на свое убогое платье, на свою параличную руку и покачалъ головой.
-- Я васъ дѣйствительно не узнала, представьте!-- сказала миссъ Ла-Крини, вставая навстрѣчу гостю.-- И мнѣ очень стыдно, что я могла васъ забыть, потому что вы добрый, хорошій человѣкъ, мистеръ Ногсъ. Садитесь и разскажите мнѣ о миссъ Никкльби. Бѣдная дѣвочка! Я ее уже нѣсколько недѣль не видала.
-- Какъ такъ?-- удивился Ньюмэнъ.
-- Вотъ видите ли, мистеръ Ногсъ, я уѣзжала изъ Лондона въ первый разъ за пятнадцать лѣтъ.
-- Да, пятнадцать лѣтъ срокъ не маленькій,-- побормоталъ Ньюмэнъ печально.
-- Очень долгій срокъ, когда оглянешься назадъ, на протекшіе годы, но когда живешь изо дня въ день спокойно и тихо, работаешь себѣ помаленьку, такъ время, слава Богу, проходитъ не скучно и одиночество не очень тяготитъ... У меня есть братъ, мистеръ Ногсъ,-- сказала помолчавъ, миссъ Ла-Криви,-- единственный родственникъ, какой остался у меня на землѣ, и всѣ эти годы мы съ нимъ ни разу не видались. Не то чтобы мы были въ ссорѣ,-- о, нѣтъ! Но его отдали учиться въ провинцію, тамъ онъ и остался. Потомъ онъ женился. Ну, понятно, явились новыя привязанности, новые интересы, и отъ забылъ меня, старуху. Не подумайте, что я жалуюсь, избави меня Богъ! Я всегда себѣ говорила: "Это такъ естественно! Бѣднягѣ Джону приходится пробивать себѣ дорогу, у него есть жена есть съ кѣмъ дѣлиться радостью и горемъ; есть дѣти, наполняющія его: жизнь. Зачѣмъ я ему? Христосъ съ ними, лишь бы были довольны и счастливы. Богъ дастъ, наступить день, когда мы всѣ свидимся тамъ, гдѣ нѣтъ разлуки" Но вы представьте себѣ, мистеръ Ногсъ,-- продолжала, маленькая портретистка, всплеснувъ руками и вся просіявъ,--въ одинъ прекрасный день пріѣзжаетъ въ Лондонъ этотъ самый мой братъ и что бы вы думали?-- вѣдь не успокоился пока не разыскалъ меня! Былъ здѣсь, сидѣлъ на этомъ самомъ креслѣ и плакалъ, какъ дитя, отъ радости, что видитъ меня. Упрашивалъ сейчасъ же ѣхать съ нимъ въ деревню, въ его собственный домъ (великолѣпный домъ, мистеръ Ногсъ, съ огромнымъ садомъ, съ землей... Ужъ и не знаю, сколько тамъ земли, поля очень большія, за столомъ прислуживаетъ лакей въ ливреѣ; коровы, лошади, свиньи, чего, чего только нѣтъ)!. И вѣдь уговорилъ: я ѣздила къ нему и пробыла тамъ цѣлый мѣсяцъ. Просилъ остаться совсѣмъ,-- да, совсѣмъ, навсегда! И жена просила, и дѣти. У него четверо дѣтокъ; старшую дѣвочку -- ей теперь восемь лѣтъ, они назвали -- повѣрите ли?-- назвали моимъ именемъ, въ мою честь. Никогда я не была такъ счастлива, никогда во всю мою жизнь!
Добрая старушка закрылась платкомъ и заплакала навзрыдъ: въ первый разъ ей представился случай облегчить свое переполненное сердце, и она не могла удержаться.
-- Однако, что жь это я!-- воскликнула она черезъ секунду и, вытеревъ слезы рѣшительнымъ жестомъ, проворно, спрятала платокъ въ карманъ.-- Простите, мистеръ Ногсъ. А просто старая дура. Мнѣ не слѣдовало объ этомъ заговаривать; впрочемъ, я только потому и заговорила, что хотѣла вамъ объяснить, отчего я такъ давно не видалась съ миссъ Никкльби.