Тимъ серьезно посмотрѣлъ на Николая; повидимому, тонъ по слѣднихъ словъ такъ его ободрилъ, что онъ собирался пуститься въ откровенности по поводу гвоздики и гіацинтовъ. Затѣмъ онъ засунулъ за ухо перо, которое только что очинилъ, щелкнулъ ножичкомъ, закрывая его, и сказалъ:

-- Видите ли, мистеръ Никкльби, эти цвѣты принадлежатъ одному бѣдному больному и горбатому мальчику; они составляютъ единственное развлеченіе и отраду его печальнаго существованія. Постойте, сколько лѣтъ прошло съ тѣхъ поръ, какъ я впервые увидѣлъ этого ребенка ковыляющимъ на костыляхъ?-- въ раздумай продолжалъ Тимъ.-- Да, да, это было не такъ давно. Для другого было бы даже очень недавно, но для него... для него это большой срокъ. Знаете, ужасно грустно смотрѣть на ребенка, который отрѣзанъ своимъ недугомъ отъ веселыхъ товарищей и можетъ только глазами слѣдить за ихъ играми. Сколько разъ, когда я смотрѣло на него, у меня ныло сердце, и слезы просились изъ глазъ!

-- Это потому, что у васъ доброе сердце: только добрый, отзывчивый человѣкъ можетъ отрываться даже отъ своихъ занятій и дѣлать такія наблюденія... Такъ вы сказали....

-- Что эти цвѣты принадлежатъ бѣдному больному мальчику, вотъ и все. Когда погода хороша, онъ кое-какъ поднимается съ кровати, садится у окна и цѣлый день смотритъ на свои цвѣты и ухаживаетъ за ними. Раньше мы съ нимъ только кланялись другъ другу, а потомъ начали разговаривать. Прежде, когда я здоровался съ нимъ и спрашивалъ, какъ онъ себя чувствуетъ, онъ, бывало, старался улыбнуться и говорилъ: "Лучше". Теперь онъ только киваетъ головой и еще ниже наклоняется къ своимъ цвѣтамъ. Какъ должно быть скучно цѣлые мѣсяцы, цѣлые годы смотрѣть на водосточныя трубы, на сосѣднія крыши да на пробѣгающія облака! Къ счастью, онъ терпѣливъ.

-- Развѣ при немъ нѣтъ никого, кто бы присматривалъ за нимъ и развлекалъ бы его?-- спросилъ Николай.

-- Кажется, съ нимъ живетъ его отецъ; бываютъ и еще какіе-то люди, но, по видимому, никто не интересуется бѣднымъ калѣкой. Я часто спрашивалъ его, не могу ли я сдѣлать для него что-нибудь, но онъ всегда отвѣчаетъ: "Ничего". Голосъ его такъ ослабѣлъ, что его почти не слышно, но по движенію губъ я вижу, что отвѣтъ его всегда одинъ и тотъ же. Теперь, такъ какъ онъ уже можетъ вставать, его кровать придвинули къ окну, онъ лежитъ весь день, глядитъ то на небо, то на цвѣты, поливаетъ и переставляетъ ихъ своими худенькими ручками. Вечеромъ, видя свѣтъ въ моей комнатѣ, онъ отдергиваетъ у себя занавѣску и не спускаетъ ея, покамѣстъ я не погашу свѣчи. Мнѣ кажется, ему пріятно знать, что я тутъ, недалеко отъ него, и часто я просиживаю у окна часъ или два лишнихъ, чтобы онъ видѣлъ, что я еще не сплю. Иногда и ночью я встаю, чтобы взглянутъ на окно его комнаты, озаренное тусклымъ, печальнымъ свѣтомъ ночника, и стараюсь угадать, спитъ онъ или нѣтъ.

-- Но скоро наступитъ та ночь, когда онъ заснетъ непробуднымъ сномъ,-- продолжалъ Тимъ помолчавъ.-- Несмотря на то, что я ни разу даже не пожалъ его руку, я буду жалѣть о немъ, какъ о старомъ другѣ. И неужели послѣ всего этого вы можете думать, что въ вашей деревнѣ найдется хоть одинъ цвѣтокъ, который былъ бы мнѣ такъ дорогъ, какъ его цвѣты? Неужели вы можете думать, что мнѣ не было бы въ тысячу разъ легче видѣть увядшими какіе-нибудь роскошные цвѣты съ длиннѣйшими латинскими именами, чѣмъ увидѣть, какъ выбросятъ на чердакъ этотъ надтреснутый горшокъ, эти банки изъ подъ ваксы?..

-- Деревня!-- вскричалъ Тимъ съ непередаваемымъ презрѣніемъ. Да знаете ли вы, что только въ Лондонѣ можетъ быть такой дворъ, какъ тотъ, на который выходятъ окна моей спальни?

Съ этими словами Тимъ отвернулся, какъ будто желая заняться своими счетами, а на самомъ дѣлѣ лишь для того, чтобы скрыть слезы, которыя онъ и поспѣшилъ утереть въ ту минуту, когда думалъ, что Николай не видитъ его.

Быть можетъ, ариѳметическія вычисленія, которыми занимался Тимъ въ это утро, были особенно трудны, а можетъ быть, и то, что грустныя воспоминанія смутили его душевный покой, но только когда Николай вернулся въ контору, исполнивъ нѣкоторыя порученія братьевъ Чирибль, и спросилъ его, есть ли кто-нибудь чужой у мистера Чарльза, Тимъ отвѣтилъ ему тотчасъ же и безъ малѣйшаго колебанія, что въ кабинетѣ нѣтъ никого, кромѣ мистера Чарльза, хотя десять минутъ тому назадъ онъ видѣлъ своими глазами, какъ въ кабинетъ пошли двѣ особы; а Тимъ гордился тѣмъ, что никогда въ своей жизни онъ не позволялъ безпокоить братьевъ Чирибль, если они были заняты дѣломъ.