-- Невозможно,-- отвѣчалъ Николай.-- Они во Франціи. При самомъ благопріятномъ вѣтрѣ дорога туда и обратно возьметъ не меньше трехъ сутокъ.
-- Въ такомъ случаѣ, почему бы вамъ не обратиться къ ихъ племяннику или къ старому клерку?
-- Что же они могутъ сдѣлать? То же самое, что и я. Къ тому же меня просили держать отъ нихъ въ секретѣ все, что касается этой дѣвушки. Имѣю ли я право употребить во зло оказанное мнѣ довѣріе, когда, какъ кажется, одно только чадо можетъ снасти несчастную?
-- Подумайте, поищите средствъ!-- настаивалъ Ньюмэнъ.
-- Ихъ нѣтъ,-- отвѣтилъ Николай съ полнымъ отчаяніемъ.-- Нѣтъ никакихъ, по крайней мѣрѣ, я не вижу. Отецъ и дочь оба дали согласіе. Она въ когтяхъ у этихъ дьяволовъ! Законъ, право, родительская власть, сила, деньги,-- все это на ихъ сторонѣ. Какая ужъ тутъ надежда снасти ее!
-- Никогда не слѣдуетъ терять надежды!-- сказалъ Ньюмэнъ, похлопывая своего собесѣдника по плечу.-- Никогда, до самой смерти, мой мальчикъ. Надѣйтесь, и дастся вамъ. Понимаешь, Никъ? Надѣйся, и дастся. Надо все испробовать, все пустить въ ходъ, а не сидѣть сложа руки. По крайней мѣрѣ, будетъ хоть то утѣшеніе, что ты все сдѣлалъ, что могъ. А надежды все-таки терять нельзя, нѣтъ, ни въ какомъ случаѣ! Надо надѣяться до конца!
Такъ утѣшалъ Ньюмэнъ своего друга, и Николай дѣйствительно нуждался въ утѣшеніи. Неожиданность сообщеннаго ему ужаснаго извѣстія, короткій срокь, остававшійся для того, чтобы дѣйствовать, увѣренность въ томъ, что черезъ нѣсколько часовъ Мадлена Брэй будетъ не только потеряна для него, но и обречена на вѣчное несчастіе, можетъ быть, на преждевременную смерть, все это совсѣмъ ошеломило и сразило его. Всякая надежда на личное счастіе, надежда, которую онъ, несмотря ни на что, тайно лелѣялъ въ душѣ, разомъ угасла; всѣ его мечты были разбиты, сокрушены. Непобѣдимое очарованіе, которымъ въ его воображеніи была окружена любимая имъ дѣвушка, достигло теперь своего апогея и подбавляло только покой горечи къ его отчаянію. Щемящая жалость къ ней, къ ея беззащитной юности, и восторгъ передъ ея героизмомъ въ самопожертвованіи только усиливали его справедливое негодованіе и гнѣвъ, отъ котораго онъ дрожалъ всѣмъ тѣломъ и отъ котораго сердце его готово было разорваться на части.
Но если мужество измѣнило Николаю, оно не измѣнило Ньюмэну Ногсу. Его слова, несмотря на странный тонъ, какимъ они говорились, и на сопровождавшія ихъ смѣшныя гримасы, дышали такимъ искреннимъ участіемъ, такимъ горячимъ сочувствіемъ, въ нихъ было столько энергіи, что твердость и рѣшимость Ногса невольно сообщились и Николаю, и, молча пройдя нѣсколько шаговъ, онъ сказалъ:
-- Спасибо вамъ, Ньюмэнъ, за добрый совѣтъ; я имъ воспользуюсь, по крайней мѣрѣ, попытаюсь. Остается еще одинъ шагъ, который я могу и обязанъ сдѣлать, и я сдѣлаю его завтра.
-- Нельзя ли узнать, что именно вы рѣшились предпринять?-- спросилъ съ тревогой Ногсъ.-- Надѣюсь, вы не станете угрожать Ральфу и не пойдете къ ей отцу?